Другое
Линор Горалик

Линор Горалик

ГОВОРИТ:
(Тексты этого цикла являются, за редкими исключениями, не "подслушанными разговорами", а чистейшим плодом авторского вымысла).

* * *

Д.Н.                                    
- ….прошлый вторник я шёл домой пешком с работы, когда меня остановил пацан лет десяти и попросил позвонить с моего телефона, так как у него закончились деньги. Набрал ему номер и мертвой хваткой держал его за капюшон, пока он говорил. За это я попаду в ад и там тоже продолжу так делать.

* * *

- ...волонтером, это перед Рождеством было, у нас весь приход маленький, человек шестьдесят, ну, энергичных таких, может, восемь. Ну, если с одной еще девочкой считать, она такая, когда как, - ну, девять. Батюшка говорит: пожертвованиями выйдет что? Ну, пять тысяч рублей. Ну, кто-то, может, три тысячи даст, ну, десять. А раздать надо семей в пятнадцать, это минимум. И говорит: нет, не так,а сделаем, как в Америке: станем в супермаркете, - тут армяне хозяева, хорошие, мы договорились нормально, они тоже: «Да, да, классная идея», - и будем людям говорить, что нужны простые продукты, - консервы, сухари, молоко в коробках хорошо, такое. И они покупают себе, так еще что-то захватят. Мы поставили ящики, распечатали надписи и работаем. И люди так нормально пошли, девочка эта говорила еще: «Вы чо, наши люди решат, что это мы себе еду выманиваем». Нет, нормально пошли, такие: «Да, да». И кто-то стал класть даже водку, - «типа, тоже люди, пусть у них будет праздник». Всякое клали, печенья много, ну, простое, но было и хорошее такое, с шоколадом, еще какое-то. Конфеты такие, в кульках, но тоже нормальные. Даже одну дико дорогую положили коробку, такая красная коробка с золотыми, ну, бобошками с моцартами. Очень круто. Сухофрукты клали, орешки всякие, кальмаров. И не только прихожане, вообще покупатели, спрашивали еще про храм, мы им давали распечатки. Такой адреналин, вообще. Пришел даже хозяин, который армяне, мы ему говорим: «Так и вы так на Пасху сделайте для себя», он говорит: «Нет, у нас деньги хорошо жертвуют», но все равно, типа, нам респект. Короче, мы в два часа ночи привезли шесть коробок к батюшке. Шесть! Мы готовили три, пришлось побежать, армяне нам еще пластиковых ящиков дали. Начали раскладывать по пакетам, вроде уже никакие, но такой адреналин, вообще. И я беру эту коробку с моцартами, а она высыпается на меня, там крышка открыта. Я беру, аккуратно все складываю, там гнезда такие, - двух не хватает. Типа, десять гнезд, а их восемь бобошек. Стали вынимать из ящика всё, - не завалилось, ничего нет. То есть кто их положил, тот две съел. И тут я беру — я вообще не понял, с чего, - и как это, как тарелку это коробку: ррраз! - в стену. А батюшка: «Ты что! Ты что!» - и бросился собирать. «Мы», -говорит, - «их из коробки вынем, сложим в пакетик красиво, ты что». Человек, типа, восемь штук не съел, отдал. Ну, девки сделали, девочки, из красной бумаги красивый фунтик, сложили туда, ленточкой золотой перевязали, нормально. Но я, блядь, тебе скажу: ты видел эти бобошки? Они с картошку каждая. Ну, не с картошку, но вот такие. Их три в себя уже не запихнешь. Не, ну можно было в себя третью запихнуть, но уже так.

* * *

- ...один раз зашел в эту, «Копеечку». Нет, «Пятерочку», «Пятерочку». Вообще пиздец, вообще ни одного знакомого логотипа.

* * *

- ...тот нормальный был мужик, но, понятно, если застукал кого в складах, сразу собак спускал. Бежать нельзя, это самое плохое, надо сразу падать и закрываться. Страшные, суки, одному парню ногу отняли прямо в лагере, так они порвали его. А потом того в Бердянск перевели, этот пришел. На третью ночь светло было, мы на склады пошли, три человека. Уже собрались уходить — тут он идет с собакой. Мы сидим, не дышим. Собака новая какая-то. Уже почти мимо прошел, тут эта сука что-то вычула и как рванула на нас. А он нас не видит за тарой, увидел, куда она лает, и говорит: «Даю десять секунд форы». И собака-то оказалась говно, так, пожевала чуть-чуть одного меня, спину пожевала. Но за эту фору мы его накрыли потом.

* * *

- ... пять двадцать, сто раз потом повторили, пять двадцать утра. Она меня будит, кричит: ребенка нет. Четыре месяца ребенку было, ну, с днями. Ну что, мы весь день понятно, как. Ребенка нет в квартире, да? Ну, милиция, эти там, следователи. Я думал, я умру. Я столько за этот день себе представил, я тебе скажу. Не хочу вслух говорить, но представляешь же себе же, да? Ну, милиция весь день, понятно, они еще и допрашивают. Меня, ее. Короче. Я плакал пиздец, я тебе скажу, когда не дышишь - "ыыы... ыы...". Сел там в углу и качаюсь. Морду следаку одному... Не, ну так, рыпнулся, попробовал. Ну они такое спрашивают. А ты и так все это себе представляешь. В час ночи мы в дом вошли, пришли домой. Я не мог свет включить, понимаешь? Такой пришел. И тут она говорит: короче, я тебе скажу правду. Ребенок у моей тети. Я просто хотела показать тебе, что ты такой отец, у которого можно вынести из квартиры ребенка — и он даже не проснется. Понимаешь, да? Такой я был отец. Со второй-то, с дочкой, уже лучше было, иначе. Я уже гораздо лучше старался.

* * *

- ...что Аня у нее в телефоне - «Дочка», а я у нее в телефоне - «Катя».

* * *

Д.Н.                                    
- ...не вопрос этики, а вопрос эффективности. Ну смотри, рассказываю ситуацию. Стоим за мороженым. Человек, да? Нормального вида, простой, но нормальный, с бородою. И он женщину, которая со мной, берет и молча бьет головой об угол холодильника. Да? Вот так - «оп-па!» - макает ее головой. Просто, молча. Потому что думает, что она — мальчик-гей. При этом она выглядит, как Таня примерно. Это за скобками, неважно. И вот стою я. Ну, я, конечно, - аэээээээ..., аэээээ.... Дышать мне, что делать? Как мне? У нее кровь, лоб разбил, так? И вот она поворачивается, и он видит, что это девочка. Так он становится перед ней на колени и начинает со слезами говорить: «Прости, прости меня». «Христом Богом прости меня, прости». Поклоны бьет, стоит на коленях. И вот ситуация: что я? По таким правилам простым — я должен ему въебать. Я должен бить морду, в этой ситуации же должен, да? А по уму — что я буду бить? Мужчина стоит на коленях, рыдает. Что бить?

* * *

- ...плакала, Маринка плакала, я плакала, Волошина аж обрыдалась вся, а Тушевская не плакала. Тушевская и букет поймала, и про торт говорит: "Ой, давайте мне побольше, я столько ем, ем и всё никак обратно не поправлюсь!" Такая Тушевская. Я считаю, если ты вдова - это еще не повод срать людям на голову.

* * *

- ...еще когда это было, еще студенткой была, но уже так, знаете, глубоко зашла, второй курс кончала, - так ко мне девчонки прибежали: "Маринка, щеночек помирает!" Ну, помчались по лестнице, у корпуса они сидят, нашли щеночка, такой вот щеночек, весь - ну, вот такусенький, и уже прямо закатывается, видно, как глазки закатываются. Сердечко у него - ну вот с прямо горошинку, с полгорошинки, и через кожу видно. Они мне: "Маринка, ты, ты коли, давай коли!" - в смысле, адреналин ему в сердце коли, - а у меня руки трясутся, еще не попасть, или там доза... Словом, я не знаю, я не понимаю, как можно на ветеринара, это такие надо нервы. У нас, конечно, тоже те еще нервы, но это же не такое, чтобы вот это вот такусенькое. Так что я через два дня забрала документы, год потом готовилась дома - и всё, перешла в медицинский. Дала себе слабость.

* * *

В.
- ...не мое дело, конечно, я просто вас везу, вы можете мне вообще не отвечать, но я вам так скажу: вы вот спрашивали у кого-то по телефону "За что?" или там "Почему?" Я скажу вам, вы можете не отвечать мне: я очень вас понимаю. Я себе год назад сказал так: "Тебе тридцать два года будет через год. Если у человека в тридцать два года еще есть какие-то вопросы - он дурак, он пустое место, он не должен жить, так не живут". И стал решать все вопросы, стал каждый вопрос ставить и решать, по несколькe дней, недели даже, один за другим. "Зачем люди живут?" - подумал, ответил себе. "Почему женщины" - ну, такие, а не сякие. Подумал - ответил себе. Там, ну, - "Что человек должен своим детям?" - ответил себе. И вот мне исполнилось тридцать два в сентябре, - у меня нет вопросов, нету. Ну, я не имею в виду практические вопросы, они бывают, конечно. Но все вопросы, которые не про тело, а про душу - я каждый из них думал и решил. Практические - это какие вопросы? Такие, что можно решать, а можно не решать, это сильно ничего не изменит, душу не изменит. Я вот скажу - у меня был попугайчик, много лет они живучие. Ну, и умер, вот так сидел на плече и вдруг я думал - слетел, а он по спине царапнул - это он назад упал. Ну, я даже что, я даже плакал. Долго он у меня жил. Так я не смог его выкинуть, я его в коробочку пластиковую положил и закопал на даче. Ну, так я сколько лет уже, когда такие теплые дни, но уже знаешь, что последние, дачу уже закрываешь к зиме, - я его выкапываю и смотрю: он не разлагается. Почему он не разлагается? Это практический вопрос. Хороший, но практический уже.

* * *

Б.Ф.
-...с твоим папой не соглашусь. Я не уверен, что человека, который даже очень плохие вещи делает, надо ненавидеть. Это, на самом деле, очень старый разговор, даже говорят: «Ненавидеть грех, но не грешника». Но если просто, то ненавидеть человека — это очень сильное чувство и нехорошее. Я себе говорю так: вот если бы передо мной поставили этого человека и дали в руки пистолет - я бы его убил? И думаю: нет, слава богу, не убил бы. Значит, я этого человека не ненавижу. Не люблю, презираю, виню во многом, - да, но не ненавижу. А если я думаю «да, убил бы», - значит, мне надо спросить себя: почему? Нехорошо же убивать людей, правильно? Значит, мне надо начать работать над собой, это во мне проблема, а не в том другом человеке, это я плохой, а не он, что мне хочется человека убить... Но вообще - знаешь, Сашенька, не слушай меня, это у меня какие-то сложные щи, не обращай внимания. Папа все правильно говорит: мы ненавидим Путина, Путин плохой. Не слушай меня, слушай папу.

* * *

- …в общем, пол-года, ты можешь представить себе? Уже, честно говоря, поставили крест. Ну, по крайней мере, я по Светке видела, что она поставила крест. А мать и так его в гроб всю жизнь сводила, ей, кажется, вообще было все равно. И тут, значит, едут они на дачу, мать решила дачу подготовить, чтобы продавать, потому что, говорит, не могу я, Света, там быть с тех пор, как он пропал. И вот Светка мне говорит: «Я лежу наверху, сплю, и вдруг слышу, как внизу мать орет, просто истошно орет, я такая: «А? Что?» - и несусь вниз - и тут я вижу отца, ты представляешь?» Она говорит: «Таня, я тебе говорю: вот как будто увидела покойника. Еще секунду, и я бы с ума сошла. Он такой жуткий, стоит, волосы до плеч, весь какой-то черный, одни глаза, Таня, я чуть не съехала, ноги дрожат…» Ты представляешь себе? Они же уже буквально похоронили его. Так оказалось что? Он лунатик был. Он все лето по ночам ходил и копал себе нору, а по первым заморозкам, как они собрались с дачи уезжать, он туда пришел и там всю зиму спал. И вот в апреле проснулся. Нет, ну ты себе представляешь? Дополз до дачи, ничего не помнит, ни-че-го. Ну это же надо было так достать человека, а?

* * *

- …мать спальню разделила пополам и устроила музей в половине спальни. Причем натурально разделила: она так поставила стену, что из нее как бы выходило пол-двуспальной кровати, и по кровати надо было перекатиться и лечь на его место, чтобы увидеть вторую половину комнаты. А она там все оставила, как, собственно, в то утро, когда он пошел на работу. Носки, там, какая-то рубашка мятая, стакан на тумбочке. Она доливает в него пиво – уже тридцать один год, мы понимаем, да? - потому что пиво высыхает, чтобы было, как в тот день. А больше ничего. Просто рассеченная комната с застывшим временем. И на стене, которая, собственно, наружу, да? – его фотография с надписью «missed» - его искали что-то трое суток под развалинами, он на верхних этажах работал, а то бы больше искали. Я один раз там была, продержалась две минуты, пиздец. И то, когда ее дома не было, чтобы она не смотрела. А про это писали в какой-то газете, что-то такое, и в некоторых туристских каталогах есть их дом, она пускает туда в какой-то день недели несколько часов.

* * *

- ...знаешь, как понял, что весна пришла? Я череп нашел в огороде. Сразу поискал дырку. Не, никакой дырки нет. Просто сдох мудак какой-то в огороде.

* * *

-…аж трясет. И весь день, понимаешь, ношусь, как больной, и прямо меня выворачивает. И я решаю, что домой не пойду, потому что заебала все-таки. Нет, ну шесть лет, я живу с женщиной этой шесть лет, и она из-за ебаного порошка стирального такие устраивает мне закидоны? Я тебе говорю, больная на всю голову, ничего, кроме своей уборки, не видит. Охренела. И орет мне: меня заебало, я не хочу тебя видеть, вали отсюда нахуй, ты только о себе думаешь, чтоб ты сдох! Яговорю: ты себя послушай вообще, какими ты словами говоришь, у тебя дочка растет, а ты что несешь, а? Так она в меня кинула этим самым свитером! И я в пятницу после этого порошка, - что тебе сказать? – ну все, решил, что все. Ты говоришь вали – все, свалил! И так весь день, знаешь, хожу и думаю: так, переночую у матери, вещи самые нужные завтра заберу, пока она на работе, деньги у нее сейчас есть, еще оставлю на столе пару сотен, чтобы совесть, знаешь – и все, и пошла она… С Наташкой сам поговорю… И тут мы, значит, уже идем обедать, а я мобильник забыл, говорю: ребята, я догоню сейчас, забегаю к себе – телефон. И я беру трубку, думаю – кто б ты ни был, иди ты на хер, - и вдруг слышу – ну, рев. Натурально, ревет, как белуга, рыдает и носом хлюпает. У меня сердце в пятки, я сразу подумал – что-то с Наташкой. Я говорю: «Лена, что с ней, что с ней? Лена, скажи мне, что с ней?» А она: «Ууууу…. С кееееем?» У меня сразу отлегло. Я вообще не могу, когда она плачет, мне сердце вынимает, я все забываю, ни зла, ничего, только это самое… Я говорю: «Белочка, белочка, ну скажи мне, что такое?» А она ревет. И говорит: «Я в газееете…» «Что,» - говорю, - «детка, что в газете?» Думаю – может, родственники, может, что. А она «Ууууу… В газете… Что все мужчины… Ыыыы... Что через двадцать тысяч лет… Ну, не двадцать… Что вы все выыыымрете… Хромосома… Ууууу…» Леночка, говорю, что ты такое говоришь? А она: «Хромосома разрушается… ааааа… Сто тысяч лет – и вас не бууудет… Будем только мыыыыыы….» Я говорю: Ленка, ну и что с того? А она говорит: Леша, Лешечка, не вымирай, пожалуйста! Приезжай домой, прямо сейчас, ну пожалуйста! Так я опять порошок не купил. Ну ненормальная, а?

* * *

- ...в общем, пятнадцать лет. То есть она еще ходила в high school. А у них как раз начали преподавать старшим классам Safe Sex and Sexual Health, когда она на седьмом месяце была. И всем - и девочкам, и мальчикам, - надо было носить с собой куклу круглые сутки, чтобы понять, что такое ответственность за ребенка. Вот она и носила - в одной руке живот свой, в другой куклу.

* * *

- …без детей впервые, кажется, за последние месяцев шесть. Я Дане бедному весь ужин рассказывала, как я теперь реструктурирую весь юридический отдел, он, бедный, небось и половины не понял, но меня прямо распирало. Но главное, понимаешь, я теперь, как партнер, держу в руках двадцать процентов, это еще нам примерно сорок две тысячи годовых, то есть совершенно, ну, совершенно другая жизнь. А потом мы едем в машине, я сонная такая, пьяная, и мне Даня все время талдычит, что надо Еву перевести немедленно из «этого их либерального притона» - это он так называет Сефенстон - в Корнуэлл Спринг, а я сижу и думаю, что Ева будет ругаться, как извозчик, но у меня нет сил ему объяснять… И я его слушаю, слушаю, он что-то про мортгейдж говорит, что что-то такое надо… А я сижу и думаю: ну это уже значит, что я взрослая, что ли? Это я уже взрослая или как?

* * *

- …они говорят ей, уже в самолете: «Жаклин, может быть, вы хотите переодеться?» А она вся в его крови, колготки в крови и белые перчатки в крови. И она говорит: «Что? Нет! Я хочу, чтобы весь мир видел, что сделали эти подонки!» Ну дальше такой себе фильм, по мне так длинный немножко, но зато я потом три дня знаешь про что думала? Что я бы эти перчатки никогда не сняла. Не смогла бы. Если бы такая любовь, как у нее была, я всю жизнь бы ходила в этих перчатках. Ну, то есть, наверное, я бы сошла с ума сначала и была бы сумасшедшая старуха в перчатках с кровью президента Кеннеди. И называла бы их «Джон». Обе. Ну, или одну «Джон», а вторую «Роберт». Но я бы с ума сошла раньше и про Роберта уже не знала бы. Я фигню какую-то говорю, извини меня. Но она правда вся в крови была, даже колготки, и такая… Такое у нее было в лице… Великая женщина. А Мишу даже не били никогда, понимаешь? Даже хулиганы на улице.

* * *

- …и по два часа пытается со мной разговаривать. А у меня нет сил на него, ну нет. А он просто тянет разговор, ну, понятно. И так каждый вечер, каждый вечер он звонит, а мне ну не о чем с ним говорить, а ему ну прямо необходимо, понимаешь? И я как-то понимаю, да, но сил же нет… И вот он вчера звонит и говорит: «Ну ты как?» А я такая никакая, спать хочу, и говорю ему: «Болею, хочу пойти лечь.» А он спрашивает: «Что у тебя болит?» Я говорю просто так: «Да все». И тут он говорит: «Ну хочешь, я подую везде?» И тут меня как повело…

* * *

- … с кем-нибудь разговаривать, я же человек, я же тоже так не могу! А с кем я могу разговаривать? С папой – он плакать начинает, ну, то есть, нет, вообще – что с папой? С папой нечего. А с кем? Алик приходит в десять часов с работы и бухается прямо в ботинках на диван, я ему один раз что-то такое, так он говорит: дай мне умереть спокойно, как будто я, понимаешь, его… его… не знаю, что. А я человек, ты понимаешь, ну мне надо же разговаривать с кем-то! Так я выходила на Лубянке на Пушечную туда, а там «Детский мир», и тут я думаю – да пошли вы все нафиг! Пошла и там, знаешь на первом этаже, где карусель такая стоит, купила себе зайца плюшевого. Ты знаешь, такого с длинными ногами, как потертого? Такого, знаешь, да? Шестьсот рублей, ты прикинь, но я в конце концов могу же? Я себе джинсы последний раз купила девять месяцев назад, ну могу я шестьсот рублей потратить? Короче, я его засунула в пакет и пронесла к себе, и знаешь, Алик ляжет, а я запрусь в ванной, сажаю его на доску и ну все ему рассказываю, понимаешь, всю душу, вот пока ни капельки не останется… Так в первый вечер до шести утра. Уже я и ревела, и таблетки пила, и что только не делала… И так ну не было вечера, чтобы я минуточку хоть не нашла. А прятала там в шкафу в пакет, ну, знаешь, где трубы, у нас пакет висит, в нем лежит клизма, так туда же никто не заглядывает, и я его там держала. А вчера у папы снова было это самое, так я его отпоила, уложила и пошла, значит, к зайцу, и как начала ему рассказывать – ну не могу остановиться, говорю-говорю, говорю-говорю, и так, знаешь, тряхнула его и говорю: «Ну что ты молчишь?» И тут он на меня смотрит и говорит: «Послушай, ты когда-нибудь думала поинтересоваться вообще, как у меня дела?»

* * *

- ...жена пришла, а кошка пахнет чужими духами.

* * *

- …молока и йогурт ему, ну, что там каждый вечер покупаешь. Мы, как туда переехали, - ну такой сервис, я просто офигевала. Вот ты в каком отделе один раз что купил – приходишь следующий раз, а они тебе говорят: того не надо? Вот этого не хотите? – ну, в смысле, что ты у них обычно покупаешь. Маруся говорит: мамочка, тебя все любят. Я говорю: нет, просто хороший супермаркет, это сервис, а она говорит – нет, ты пока в за карточкой ходила, я специально смотрела, они с другими покупателями так не говорят. Ну приятно же, согласись? А за покупками туда всегда я хожу, я с работы как еду, заезжаю. А тут, короче, папа заболел, так я старалась пораньше домой, и вот я забегаю, вся такая, знаешь, - фффух! – а мне охранник говорит: «Что-то вашего папы давно не видно.» Я говорю: «В смысле?» А он говорит: ну, обычно он к нам каждый день заходит, мы его тут все знаем. «В смысле???» - говорю. А он говорит: «Ну как, по всем отделам пройдет и говорит: «Извините, пожалуйста, моя Наташенька все время все забывает. Так вот, она когда придет с работы, вы ей вот эти вафли напомните, пожалуйста.» А в другой отдел придет и говорит: «Моя Наташенька все забывает, так вы уж, пожалуйста, как она с работы к вам зайдет, вы ей напомните про маасдам?» Или там: «Дочка моя зайдет, такая, знаете, высокая в синем пальто, так вы ей, если можно, про майонез напомните, а то она все забывает у меня...» Мы Вас, говорит, так и называем, сразу говорим: «Наташенька пришла». Я развернулась и домой, аж трясусь. И тут папа мне дверь открывает, смотрит, что я без пакетов, и говорит мне: «Наташенька! Ты что, забыла в супермаркет зайти?» Я повешусь, Оля, честное слово.

* * *

- …...но ты себе представь, что ты покупаешь альбом «Любительская эротика; 50-е» и там, ну, на десятой странице твоя мама прикрывает левую грудь миксером. Но ведь в этом реально ничего такого нет. Но хорошо мне книжечку подарили, да? А главное, - я бы сам, понятно, в жизни не узнал. Вообще. А тут я зашел, а она сидит и смотрит. Аж дернулась. И тут я вдруг – бляяяяаааа!!! И стою. И тут она знаешь, что говорит? Она говорит: «Ты отцу не рассказывай, а то он со мной разведется.» И плачет. И главное, грудь руками прикрывает, в халате! Я чуть не ебанулся. Я вот думаю, с ними судиться можно? Я б их на самом деле просто убил и все.

* * *

- ... такая дама нестарая, такая, знаешь, вообще-то красивая, такой палантин на ней с хвостиками, хорошо накрашенная, и с ней девушка, ну, лет двадцати. И мне так приятно ,знаешь, на них смотреть, что они вот тридцать первого декабря днем сидят в кофейне и кофе пьют. Я сижу и слушаю их вполуха, пока меню читаю, и так думаю: вроде, например, тетя с племянницей, такие близкие вполне, вот встретились поздравить друг друга с Новым годом, что-то есть в этом все-таки очень красивое, а потом девочка, наверное, поедет с друзьями отмечать, - в общем, понятная картина. А девочка этой даме, значит, рассказывает про какие-то свои дела, а я слушаю, я вообще чужие разговоры люблю. И что-то она рассказывает про какую-то Аню, что Аня там встречается со своим начальником, а он ее куда-то повез, а кого-то теперь уволили, дама кивает, и тут эта девочка говорит: «А Аня – ее тоже мама бросила, но не так, как ты меня, а…» - и дальше продолжение фразы. Это я не разобрала уже, у меня на этом месте слух отключился.

* * *

- …во время войны. Он до самого Берлина дошел и посылку ей с фронта прислал, а там какие-то вещи детские на маму с Пашей, скатерти, что-то такое еще и роскошный пеньюар. Ну, тут таких не видели, ты вообще понимаешь, да? Она разворачивает его – а на нем вермишелина налипла. Как если бы женщина ела и случайно уронила. Ее рвало минут двадцать, потом она детей собрала и все. Он ее полгода потом искал.

* * *

- …уже за две недели перед менструацией так грудь болит, что даже ходить тяжело, при каждом шаге болит. И так ка-ждый ме-сяц! Еще до менструации! А во время менструации так вообще выть хочется, а надо на работу ходить. И вообще жить. Какое жить, куда. Ужас же. А ведь как подумаешь – все самое жуткое впереди. Это самое еще. Восемь раз пытаться родить, из них два раза рожать. Из них один, небось, с кесаревым. Ух ты ж господи. Потом трубы удалять или яичники, или еще что. Это уже не говоря о климаксе. И раке матки! Господи, дорогой боже мой, ну не хочу я быть девочкой, ну не хочу я, не хочу. Одна радость – хоть девственность потеряла. Хоть что-то уже позади, слава богу.

* * *

- … с кладбища, и тут она опять закурила, а у меня же нервы ни к черту тоже, и я нет бы оставить ее в покое в такой день, но меня переклинило просто. Она же с первой беременности не курила. И я прям подошел сзади и вырвал у нее сигарету изо рта, а она так медленно ко мне поворачивается, и у нее такое лицо, что я понимаю: вот сейчас она мне просто в морду даст, и все. А она еще выпившая там на кладбище, и я стою и думаю: ну давай, давай свою истерику, - потому что мне ну так жалко ее… А она на меня смотрит, знаешь, из-под бровей, и медленно говорит: «А теперь, Володенька, мы будем играть в папу и маму». Я на нее смотрю, а она говорит: «В папу и маму. Ты мне будешь папа теперь, а я тебе буду мама.»

* * *

- ...когда мамы рядом нет, так он прямо нежный любовник.

* * *

- ...я Ленку за руку схватила - и бегом к соседям. И теперь так раз в неделю, уклюкается и как попрет на нее, и лапами, так перед собой гребет, знаешь, как экскаватор. Так мы с ней уже наученные: прыг в сапоги - и бегом. Но кроме этого, Наташа, грех жаловаться. Мне все говорили: ни один мужик чужую дочку любить не будет, а вот поди ж ты.

* * *

- ...так вот я иду и вдруг чувствую, что на меня кто-то смотрит. А на мне это пальто было такое в черную и белую клетку, это тогда прямо был последний писк моды, Инка мне его доставала, две зарплаты. И я иду, значит, вниз по той стороне, знаешь, где это, - салон художественный или Дом художника, что там? Где сейчас ресторан индийский. И прямо чувствую, что кто-то смотрит на меня, ты представляешь? Ну я так осторожно голову поворачиваю, а там, значит, по той стороне идет молодой человек и даже, знаешь, не смущается. И что-то он такой.. что-то такое у него... может, он была на артиста какого-то похож... Но я, ты понимаешь, просто вот в этот самый моемнт поняла: ну все, это муж мой будущий. Ну вот ты веришь, что такое бывает? Вот секунду я на него смотрела и уже все знала. Ну, я иду гордо, значит, туда к Неглинной, а сердце у меня бух-бух, бух-бух, бух-бух. Посмотрела украдкой - вижу, что он так, знаешь, по диагонали идет, вроде к краю тротуара. И я понимаю, что мы вот как раз на углу встретимся. И даже не думаю, что сказать, потому что мне все понятно, ты понимаешь? Ну вот уже без слов понятно. И я только иду и думаю: ну могла же я пойти сначала туфли забирать, и все! И ничего у мнея в голове больше нет, вот могла же забирать дурацкие туфли и никогда бы своего мужа я не встретила! И так поглядываю - а он уже на тротуар сходит и даже шаг ускоряет, чтобы, значит, меня перехватить. И тут, понимаешь, вот прямо так выворачивает машина - и так вжжжжжжжжжжух!!! И буквально, ну буквально в двух сантиметрах от него. Ну в двух сантиметрах прямо. Я стою, у меня аж сердце встало. Не могу шевельнуться. И он стоит, как каменный. И ты понимаешь, он разворачивается - и как пойдет обратно на тротуар, и вверх туда, к этой, к метро, как потрусил... А я стою и думаю: а туфли-то, небось, и не сделали в срок.

* * *

-…И пока собака не сдохнет, он с этой квартиры не съедет.

* * *

- ...себя так научил, что у меня в эти моменты отключается голова. Я робот. Я уже за квартал по запаху знал, что там пиздец. И правда - ничего не осталось от кафе, одна стенка. Тут я у себя в голове рычажок: тик-так. Я - робот, я - робот. Ну потом мы три часа понятно что. А мы вообще разбиваемся на группы из трех человек, два собирают, один застегивает пакеты, вот я молнией - вжжжик, и типа это не люди были, а просто такие разные предметы мы в мешки собираем. Четыре группы нас было, за три часа закончили. Цви мне говорит: ну давай последний раз обойдем, джаст ин кейс. Ну мне что - я робот. Обходим, по уголочкам смотрим, обломки, где можно, так чуть-чуть ворошим. Вроде все подобрали. И тут я как бы краем глаза замечаю какое-то движение. Я такой - "это что?" Смотрю, а там у стенки, которая не рухнула, такой шкаф стоит, целехонький, и в нем пирожные крутятся. И вот тут меня вырвало.

* * *

- ...сколько лет ему? Ну, наверное, полтос. Седой, я всегда таких любила. Такой, знаешь, в молодости балетом занимался, потом в КГБ сидел, ну, короче, вдохновенный такой мужик.

* * *

- ...забыл на столе. Пенал положил в портфель, эту... папку положил, а ее не положил. Ну, на перемене вижу - ее нет. Я взял у Машки чистую тетрадку, говорю: Машка, дай мне это... тетрадку, ну, начал в нее домашку писать, но не успел же. А она говорит: давай тетрадь, а там до половины. Ну, она говорит: все, тебе тройка, завтра с утра вызываю твоего отца. Я иду домой такой и думаю: это... ну все. У меня потому что раньше не было троек, он меня так наругает! Ну, дома его нет, он же на работе еще, я его жду-жду, уже почти темно, семь часов. Я думаю, ну, - пойду во двор, чтобы, как он придет, сразу ему сказать. Ну, там дождь, это... но немножко такой. Ну, я пошел. Чапу взял и мы пошли. Уже весь мокрый стою, смотрю - отец идет. Чапа побежала, а я иду и сразу говорю: я тетрадку, ну, забыл и это... На перемене начал в новой, но только до половины успел, а она трояк. И тебе завтра надо в школу, но я честно сделал, ну, все, просто тетрадку забыл. И я обещаю, что исправлю трояк, ну, я это. А он говорит: "Маленький бездельник, пойдем домой".

* * *

- ... с криками. А сон всегда один и тот же: мама бьет его по лицу и спрашивает: «Ты съел шоколадку?!» Он рыдает и говорит: "Нет!" Мама бьет его по лицу, - «Ты съел шоколадку?!» Он: "Нет!!" Мама бьет его по лицу, - «Ты съел шоколадку?!» Тут он ломается и кричит: ДА! ДА! А мама бьет его наотмашь и кричит: «Я же тебя учила – никогда ни в чем не признавайся!!!» Ужас, да? Я у него пол-года не могла добиться, что за кошмар он видит, он говорил: да какой там кошмар, все в порядке.

* * *

- ...когда он меня любил, я не ревновала, а когда не любил - ревновала. Начинала звонить ему, доставать себя и его, пока один раз за мной скорая не приехала.

* * *

- ...принадлежу одному богатому человеку и должна петь, когда он скажет. Потому что если я буду делать это еще год, мы с группой соберем нормальные деньги и сможем подняться. Но он человек совсем дикий, он ничего не хочет понимать, ему все равно - больная, уставшая, проблемы, - иди, пой. Вера ездила к сестре на свадьбу, так он ее уволил. А я знаю, что надо, потому что иначе мы вообще не поднимемся, очень тяжело. И терплю. Ну, вот он с друзьями где-то деал шашлыки, позвонил мне - приезжай, пой. А это на воздухе, а уже сентябрь. Я приехала, он дает мне такую огромную куртку, вот аж как бочка. И так мне стало противно в этой куртке петь, до слез, и вообще. Я ему объсняю: петь на холодном воздухе нельзя, пение - это дыхание, если я на таком воздухе нормально дышу, я завтра посажу себе связки и все, а если не дышу, я пою на одних связках и все равно их посажу. А это все на даче у него, огромная дача, фазаны, павлины, собаки. И молчаливая беременая жена ходит за ним. Я вот думаю - наверное, это удачный брак, она богато живет, но жизнь ужасная у нее, мне кажется. Нет, он мне говорит, пой. Я бы давно уволилась, но мы с группой не поднимемся без его денег, а я хочу. Нет, я бы все равно давно уволилась, но он приходит ко мне после того, как мы отпели, садится и плачет. Да не лапает, что вы все хуйню какую-то спрашиваете, а?!

* * *

- ...каждое рождество выставляют сценки из жизни, ну, Иисуса, колыбельку такую и все дела. Так он купил два кило мяса и ночью прошел по своему району и заменил везде Иисуса таким, знаешь, окороками... Очень было концептуально, очень здорово. А то сидеть тупо дома со всей семьей, улыбаться.

* * *

-... день. Все утро пытался написать сценарий, и все получалась у меня какая-то дешевая мелодрама. Потому что не бывает в жизни, ну, такого накала трагедии. То все умерли, то это. Невыразимые душевные муки. В общем, поехал я за костюмом и все думаю в метро: ну нормально вообще? Потому что искусство - это как раз умение видеть большое в малом. Драму, то есть, в простых вещах. И чем больше я думаю про это, тем, значит, мне хуже. И вдруг я на Лубянке решаю: а хрен с ним с этим костюмом. Я сейчас выйду, дойду до "Капитанов" и там просто выпью. Ну вот. Я выхожу, и наверху мне сразу пачкой приходят три смс-ки. От трех людей, понятно. Такие: "Я в психушке, меня пока тут держат"; "Аня умерла вчера. Я не прилетаю"; "Папа плачет и просит, чтобы я забрал его домой". Я читаю раз, читаю два, читаю три, и вдруг понимаю, что уже пятнадцать минут смотрю на свой телефон и хожу кругами вокруг столба.

* * *

- ...хомяка дочка дверью случайно задавила, так он плакал. Говорил: "Какой мужик был!"

* * *

- ...хожу, трясусь. Уже полный зал народу, набилось-набилось, все подходят, типа: "О, мужик, так круто!", все такое, но у меня все равно же очко играет. Я так хожу у всех за спинами и смотрю, кто на что смотрит. Ну, с одной стороны нехорошо прямо вот близко подходить, потому что невозможно же все-таки подслушивать на собственной выставке, но так: наблюдаешь хотя бы, кто перед чем останавливается, там, как смотрит. И вот я заворачиваю там за такую колонну в зале, а там стоит мой мужик этот, ну, ты знаешь, какой, у которого такие ноги вытянутые. И вижу, что перед ним стоит Тульцев собственной персоной и с блокнотиком. Я так: "Оп-па". Сердце: "Бум!" Я стою тихонько и наблюдаю. А он, значит, смотрит на этого моего мужика, и так сосредоточенно прямо. Я думаю: "Ну нехреново". И минуты три стоит, смотрит, или пять. И даже так, понимаешь, начинает потихоньку улыбаться. Стоит, смотрит и так улыбается, знаешь, ну вот как человек, которому просто хорошо. Я весь такой: "Аааах!" Ну и он уходит в какой-то момент. Я думаю: дай стану, тоже посмотрю на свою охеренную скульптуру. Становлюсь точно на то место, где он стоял. Бляяяааа!!! Там прямо за моим мужиком, ну, слева чуть-чуть, кошка умывается. И умывается, и умывается, и умывается...

* * *

- ...спрашиваю, - "Мама, что тебе на Новый год подарить?" А она мне, зараза, знаешь, что? - "Ничего не покупай, сынок, может, я и не доживу..."

* * *

- ...уже прям совсем жить невозможно, ну грыземся, как кошка с собакой. Так мне Милка говорит: а ты сходи к батюшке. Я прихожу, говорю: "Батюшка, ну не могу, ужас, хоть выгоняй его. Он же мне муж все-таки, а живем так, что детей стыдно!" А он меня сразу спрашивает: "У тебя в доме красный угол есть?" Так, - говорю, - нет же. "А как же ты," - говорит, - "хочешь, чтобы в доме для мужа место было, если у тебя там для Бога места нет? Сейчас," - говорит, - "Поедешь," - ну, сказал, куда, и что купить: знаешь, под икону такую полочку, постелить еще чтобы, свечку, еще воды святой. И все сказал, как сделать, и помолиться, где повесить, и водой, ну, все сказал. Я поперлась после работы, еле ноги волоку, все это купила, пришла... Что тебе сказать, сама и повесила, и поставила все, и водой поэтосамое, покропила. И покланялась, и все сказала, что у меня было на душе, - что он же мне муж, а я б его прям убила иногда, вот как увижу, так бы прямо и убила, и помоги, Господи, и все. И ты знаешь, так мне это... легче стало, и я уже думаю, - ну все, может, с Божьей помощью, и как люди заживем. Только повернулась - а он стоит. Я ему говорю: "Чего тебе надо?" А он смотрит так и говорит мне: "Зин... А Бога-то нет..."

* * *

- ... всю жизнь хотела стать такой взрослой тетечкой, о которой маленькие девочки говорили бы: "Вау, какой у нее есть кукольный домик!"

* * *

- ...все ненавидят, а нам, думаешь, хорошо? Вот в Новый год мне ребята звонят, ну, говорят: товарищ лейтенант, тут мужик лезет на елку. Ну, на Лубянке там, на этой, на Никольской. Прямо лезет, как обезьяна. А праздник же. И я думаю: ну я сейчас скажу – снимайте, везите его, - так опять участковый сука, в Новый год человека это самое. Ну я говорю: а он, типа, тихо лезет. Они говорят – да вроде тихо, лезет себе и все. Ну и хер с ним,говорю, пусть лезет. Ребята что, у них же тоже праздник тоже хочется это самое. Я сижу и думаю: сделал доброе дело, что вот говорят – как встретишь, и все такое. Так у меня будет год хороший. А через пятнадцать минут они опять звонят. Он с этой елки грохнулся и шею себе сломал. Прямо они пришли – а он уже сломал. Вот тебе и как встретишь. А ты мне говоришь – все ненавидят! Давай лезь сюда вниз с документами, хватит мне мозги ебать, умный нашелся!

* * *

- ...прямо вот так кулаком себя в грудь бью и умоляю ее: "Люся, ну клянусь тебе, больше никогда в жизни ! Даже и не посмотрю ни на одну женщину! Ну не посмотрю даже, только прости!" Ну она говорит: "Поклянись". Я говорю: "Клянусь". Она мне говорит: "Ну нет, не так. Ты жизнью матери поклянись". "Ээээ," - говорю, - "Люся, вот это нет. С матерью случится чего, а ты мне сразу: "Ага! Опять к этой своей ездил!!""

* * *

- ...в два часа ночи прилетел какой-то ангел. Пьяный совершенно, висел за окном, отказывался перелетать через подоконник. Упорно называл меня Натальей. Рыдал, целовал руки, говорил, что низко пал, ниже некуда. Спрашивал, есть ли ему спасение. Я сказала, что да, не хотела его расстраивать.

* * *

- ...всегда жену любил, так любил, что вы и представить себе не можете. А она меня, - ну, мне так казалось, - она меня так себе. Мать мне говорит: а ты любовницу заведи. Жена тебя сильнее любить будет. Завел себе одну женщину. Ну, не любил ее, конечно. Жену любил, а эту не любил. Но ходил к ней. Потом думаю: надо, чтобы жена узнала. А ей сказать не могу. Все для этого затеял, а сказать не могу. Мать мне говорит: а ты детям скажи, они ей все донесут. А дети у меня, я вам рассказывал, два сына, один в институт тогда только пошел, а младшему пятнадцать. Я их позвал, пришел домой, позвал, говорю: дети, слушайте меня. Я вам скажу ужасную вещь, а вы меня простите. У меня, дети, есть, кроме вашей матери, другая женщина. И молчу. Они так переглянулись, и вдруг как заржут! А младший меня по плечу хлопает и говорит: "Молодец, папка!" А старший говорит: "Круто. Мы тебя не заложим." Так я и хожу к этой бабе до сих пор. Черт-те что.

* * *

-…ну потому что взрослый человек не должен смешивать любовь и секс!

* * *

-…а Судный День, между прочим, уже был, но этого никто не заметил. Просто с этого дня у одних все пошло хорошо, а у других плохо.

* * *

- …подскажите, пожалуйста, где тут Макдоналдс». И тут этот халдей встает в позу и сообщает мне: «Ой, а вы знаете, девушка, я в великой Москве по макдоналдсам не ориентируюсь!» Я даже растерялась; «Простите?» - говорю. А он мне: «Для меня ориентиры – это площади! Музеи! Памятники культуры!..» А, - говорю, - ну да. Такие, как Вы, всегда умирают первыми.

* * *

- …я вообще совершенно неконфликтный человек. Абсолютно. Правда, с братом мы постоянно ужас как ругаемся, - но брат натурал.

* * *

- … вчера ее видела. Я тебе что скажу – даже неважно, как она выглядит, и что она красивая, - ну да, она красивая, я не спорю, что правда, то правда, - но это неважно. А важно, что я увидела: у них ни-че-го не получится. Ни-че-го. Восемь лет брака, Марина – это срок. Я его знаю вот так, понимаешь, вот так, как ладонь, как свои пять. Так вот, с этой женщиной у него не получится ни-че-го. Она из него кровь высосет и вышвырнет, и он опять ко мне приползет. Ты увидишь, помяни мое слово. Я даже успокоилась. А вообще, знаешь, я когда только-только про все это узнала, я две недели есть не могла, вообще, ничего. Похудела на семь килограмм. Это такое счастье, такое ощущение потрясающее!

* * *

- …покупаю у нее ноготки, там, около рынка. Вот, - спрашиваю, - бабушка, они у вас почем? А эта бабка мне: «А вы их в подарок? Потому что, знаете, вообще-то, ноготки не дарят!» Вот, - думаю, - во все тебе, бабка, влезть надо, как будто я сама не знаю! Нет, - говорю, - я их на кладбище везу. Отдаю ей тридцать рублей и начинаю из букета один цветочек тянуть, чтоб, значит, четное, а она мне говорит: «Да вы не волнуйтесь, там уже четное!» Вот так иногда думаешь плохо о человеке, а он тебе, оказывается, добра желал.

* * *

- …съел одну сосиску и ушел. Ну вот скажи, Лен, оно мне надо?

* * *

- …не знаю даже, как объяснить. Ну вот представь себе: ты сидишь в метро. И вот перед тобой сидит девушка. Такая, знаешь, прозрачная блондинка, ну такая, как будто там внутри не кровь, а клубничный йогурт. И что-то она такое листает, что… ну… ну даже если на этом написано «Тиль Уленшпигель», то все равно понятно, что там внутри сплошные котяточки. Понимаешь? И у нее такая сумочка такая, ярко-розовая и при этом м е х о в а я. Понимаешь? Да? И ты смотришь, и прямо… И прямо чувствуешь, что это не человек. Это небесное созданье. Это какая-то другая сущность, понимаешь? Высшая. Такая вся, ну. А потом через год у нее рождается ребенок с синдромом Пайла. Так вот это, Паша, и есть Божий промысел.

* * *

- …в тот день все, конечно, показывали свое подлинное лицо. Мне, например, позвонил мой друг Лепеха и орет: «Чувак, ты знаешь вообще, что творится у Белого Дома?!» Ну, - говорю, - знаю, смотрю телевизор, чего… «Нет,» - он орет, - «чувак, ты не знаешь! Тут такие телки! Их можно ебать прямо на танках!!» Ну, я пошел к жене, - мы с ней тогда еще были женаты, - и говорю: «Дорогая, я должен идти к Белому дому, на баррикады, - защищать свободу и демократию.» Так она меня не пустила! Я ей, суке, все простил, но вот этого бездушия не простил и не прощу.

* * *

- …не люблю таких людей. Получает три тыщи баксов в месяц, а кошка ее гадит в советский «Барсик» за семьдесят рублей.

* * *

- … решила поставить эксперимент. "Вот," - говорю, - "я собралась идти в фитнес. В понедельник запишусь". «Ой,» - говорит он мне, - «как хорошо! Ты молодец!» Нормальная реакция, да? Я приободрилась, говорю: "Только лениво очень, сил нет..." «Да ладно тебе, - говорит он, - фитнес – это же так приятно. Во время тренировок выделяются эндорфины… Ой бля! У меня кончился «Прозак» и я забыл купить новый!» Понимаешь теперь? То есть о чем бы мы я с ним ни заговорила – это всегда заканчивается разговором о его сложной душе.

* * *

Саше Барашу

- … с самого начала казалось, что это плохая идея, но там написано: «…вынуть животное и поступить с ним по своему усмотрению.» Я даже не думал ничего про усмотрение. Ну, выпущу, например. Если бы я жил один, я бы так и жил, но когда год ребенку, а они там бегают, продукты, все. Мы ее и купили. Это такая коробка, все внутри липкое, как для мух, - как на бумаге для мух, против мух, - но поплотнее. Я потрогал пальцем, Лена говорит: не суй палец, - я действительно еле его отодрал. Прямо сильная такая штука. И вот мы поставили ее на ночь, легли, Ленка вроде спит, а я что-то не сплю. Думаю – там на кухне яблоки, жарко так, надо в холодильник яблоки, а то утром будет квеч. Иду и даже вроде забыл про ту штуку, и вдруг слышу такое – иии! Ииии! Ииии! И я стою, как в кино, под стенкой, у меня все бум-бум! – и я боюсь за стенку завернуть. Как будто там черт знает что. Стою весь мокрый, как мышь. Да что, думаю, такре, мне сорок лет! Я захожу, а она там. Там такая крышка картонная, я поднимаю, а она так боком к стенке, одна лапа на весу, а три к полу. И все внутри в шерстке и в крови, и она в крови. Я как заорал. Дальше прибежала Ленка, я говорю: я ее брать не буду, а она взяла, говорит мне: подержи мешок. Мы ее посадили в мешок для мусора, белый, и я ее понес на мусорник. А в Иерусалиме знаете, как? Там мусорники в таком специальном подъездике, в подъезде в решеткой. Она запирается, а я этот мешок вот так несу перед собой на вытянутой руке, а она там… И кричит. И тут я ключи уронил. Воняет, все такое. Я начинаю искать, и положить этот мешок не могу, правой рукой так по земле, а там воняет. И вдруг на меня фары и они мне в рупор говорят: «Господин, не двигаться». Я медленно-медленно так встаю, а она же дергается! Я отвожу руку, а они мне: «Руки за голову!» Ну, думаю, все, ничего не поделаешь. Завожу это пакет за голову, и тут она его прорвала! И мне на шею, и как по мне побежит! Я как заорал, как подпрыгнул! И тут у меня за спиной: бабаааах! Это она в воздух выстрелила. Я стою, она подходит сзади и говорит: «Что у Вас в пакете?» Я говорю: «Ничего, ничего, просто кровь». Ну и... Да какая разница, чем кончилось? Тут важно, с чего началось, понимаешь? Я же еще и ключи уронил... А Ленка мне утром в машине говорит: «Между прочим, у нас на балконе голуби стали гнезда вить, надо что-то делать.» Понимаешь, да? Так что про естественный отбор ты студентам своим рассказывай, а мне не надо.

* * *

-…пациентка, интеллигентная женщина. «Вы,» - спрашиваю я ее, - «Прием лекарств не пропускали? Точно?» Да нет, - говорит, абсолютно точно. Я ее спрашиваю: «А повторного заражения не могло быть?» Она думает-думает, потом спрашивает: «Как он передается? Орально-оральный и орально-анальный, да?» Нет, - говорю, - только орально-оральный. Она думает–думает и твердо говорит: «Нет, тогда точно не может быть».

* * *

- …в последнее время очень тяжело дается. Тексты у меня стали получаться медленные и короткие, слов в них мало, у каждого слова, выходит, огромный вес. Я никогда раньше не думал, что можно два с половиной часа пытаться поставить в строчку одно слово. Буквально: одно. Два с половиной часа. И они, конечно, все время в голове, если так медленно писать, потому что не получается выпихнуть это из себя – и все: теперь оно все крутится в мозгу, крутится… Голова пухнет. Я впервые вчера начал чувствовать то, что Косиновский всегда мне говорил: «Мы переводим свою жизнь на слова». Потому что для меня это вдруг стало правдой: жизнь становится чудовищно тяжелой, если все это так… Растянуто в голове. Это заменяет собой все, ни на что не остается сил, потому что ради вот этого самого слова ты же не можешь только одну строчку думать, ты должен, как это ни пошло звучит, весь быть там. А там, как мы понимаем, чудовищно неприятно. И страшно. И больно. Как шаманы, знаешь, - ты за каждым словом ходишь на ту сторону. Словом, я провел прекрасный день, понятное дело, пока писал про детей в Берлине, в сорок четвертом году. Стишок, типа. Они там выследили и убили аутиста, мать всем сказала, что он умер от воспаления легких, а сама его прятала в пещере у реки. А дети думали, что он шпион. Попробовали его схватить, он на них бросился, укусил кого-то, а у них нож был… А потом один мальчик, самый маленький, плакал и говорил: сволочи! Сволочи! Это я его нашел, он был мой! Это я должен был его убить, это я им рассказал, сволочи, почему они пошли без меня, сволочи?! Такой себе стишок. Ну и понятно. Пишешь, а тебя всего трясет. Напишешь две строчки, сидишь и думаешь: господи, ну зачем я себя мучаю, кому это надо? Вот ты берешь и своими руками открываешь дверь из своей жизни в ад, и ходишь туда-обратно, туда-обратно, а ад, конечно, как дым, постепенно заползает, заползает… И хочется, конечно, бросить этот стишок, потому что – ну его к чертовой матери, а потом думаешь: нет. Потому что дописать – это единственный способ закрыть дверь. Хотя бы на время. И сидишь, - строчка, еще строчка, и уговариваешь себя, уговариваешь… Я себя, например, вчера тем уговаривал, что допишу, встану, и мы с Анькой пойдем, наконец, в Cosa Ostra устриц есть. А то три недели не можем выбраться, уже один месяц на «брь» прошел, а мы в этом году еще даже и не начинали.

* * *

- …она слабая, трусливая, зависимая, ни к чему не способная, очень тяжелая, очень несчастная женщина. И мы ее жалеть должны, а не гадости о ней говорить.

* * *

Ире
-…здесь же все не просто так развалины, я могу рассказать. Это немецкий аэродром, они отсюда летали город защищать, уже в самые последние дни, безнадежные. Это вот перед нами - это ангар бомбардировщиков. А вот та штука – это были казармы, там какие-то надписи есть. Видите, вот эти плиты бетонные, до самой воды, – они уже, конечно, все в разломах, но тогда по ним выезжали немецкие «амфибии» из ангара. Идемте, я вас поведу на крышу, лестница нормальная, только перил нет. Но крыша держится, только в дырки не надо наступать, а так крыша в полном порядке. Мы сюда каждое двадцать третье февраля приезжаем с одной знакомой музыкальной группой, танцевать босиком.

* * *

- ...располагающие к себе люди. Жена у него, кстати, почти румынка, но дед ее лежит у нас на кургане с нашей стороны.

* * *

-...мы с Наташкой идем такие по Чистым, вроде, гуляем. Мимо идет тетка, нормальная такая, подходит, - "Ой, девочки, у вас нет зажигалки?" Я ей даю зажигалку из кармана, зажигалку достаю, даю, она говорит: "Спасибо", прикуривает. Тут до меня доперло, я такая: "Ой, а как вы догадались, что мы курим?" Она мне зажигалку отдает, и это самое: "Да так же, наверное, как ваша мама догадалась". И пошла себе, ну, ушла, а Наташка ей в спину как заорет: "А иди ты к чертовой матери! Ты такая гадина, я сегодня вообще домой не прийду!", ничего себе, да, не прийду, значит, домой, еще что-то орала: "Иди к черту, что ты меня выслеживаешь, я вообще не прийду домой!", - иди ты, типа. И стоит, трясется, прям по лицу слезы, я ей говорю: "Ого хрена ж себе", а она такая: "Да пошла она нахуй", типа, пошли, пошли. Да че ты, - говорю, - меня тянешь, куда пошли, че мы вообще это самое, я домой пойду, я вообще обещала дома быть.

* * *

-...разлил чай в постель. Теплое мокрое пятно. Думаю, хрен с ним, лег спать вроде как вокруг пятна, а через пятнадцать минут проснулся весь в слезах, и что снилось - не помню.

* * *

С.К.
- …между прочим, в прошлый раз у тебя мобильник не отключился, и я минут пять сидел, слушал, как ты идешь по снегу. Туп-туп, туп-туп. Я чуть не заплакал.

* * *

Нелли
- …Ирка еле прочихалась, вообще, ужас. Говорит мне: «Мама, ты с ума сошла, он уже двадцать пять лет, наверное, на этих антресолях лежит, он уже вон, одна пыль! Он уже не красный какой-то, а вообще сербурмалиновый, уже не видно даже, это крепдешин или мешок какой-то! Выкидываем!» А много его! А ведь мы тогда с Ленкой из этого куска понашили-понашили, понашили-понашили, - и, знаешь, ходили мимо Дома Книги, туда-сюда, туда-сюда, - и все на нас смотрели.

* * *

Юле Идлис
- …говорят: «Это может изменить всю твою жизнь», а ты думаешь: «Ну какие дураки! Как что-то, что я тупо делаю в компании десяти, там, или даже пятнадцати абсолютно незнакомых, чужих людей, может изменить мою жизнь?» Мы же все так думаем, да? Как что-то, что ты делаешь два часа в неделю, может изменить твою жизнь? Так вот, я тоже так думала. Пошла просто… ну вот пошла, и все. Так вот я тебе говорю: йога реально изменила мою жизнь. Реально. Потому что я всегда такая была - ды-ды-ды-ды-ды, про все трясусь, про все нервничаю, вся такая, как пружина закрученная. А тут ты приходишь, переодеваешься, садишься в уголке на пол и час плачешь. Это другая жизнь. Я теперь вообще не понимаю, как люди без йоги живут.

* * *

- …стоим, и тут мама мне шепчет: о, смотри, явилась - не запылилась! Я смотрю - она идет такая, по этому по всему, на каблуках, на цыпочках, чтобы в грязь не проваливаться. Видок у нее, я тебе говорю - постыдилась бы! Нет, она вся в черном, все как положено, но видно, что она одевалась, как на вечерину. Сапожки такие, знаешь, тысяч за шесть, с этим сзади… Вообще. Ленка мне, малая моя, говорит: «Ну какая свинья!» Ну реально, опоздать на двадцать минут, не иначе красилась. В таких очках темных, но все равно видно, скулы такие и все… Сапоги до колена и юбка. Понимаешь, да? Такой видон… Я смотрю, все отворачиваются прямо, потому что стыыыыдно! Стыыыдно же! Мы стоим, - понимаешь, вот видно, что у людей горе, им не до тряпок было. На Ленке мой свитер этот, с этим, ну… Ну тот. Я ей его не даю, потому что обдерет, но тут она говорит: Маринка, ничего черного нет - я дала, вот клянусь, даже не думала, - мне до свитера в такой момент, как ты думаешь? И ничего она не ободрала, уже можно давать ей носить, наверное, большая девка. А эта пришла - даже серьги черные. И видно, что подбирала. Уууужас. Слава Богу, к нам не полезла. Встала там подальше, я потом, как пошли, маме говорю: ну надо типа поздороваться хотя бы, а она мне такая: ты че?? Я потом думаю: а реально, чего я? Раньше я с ней один раз у вокзала столкнулась, вот прям плечо в плечо - я прошла, как сквозь стенку, а сейчас чего? И знаешь, у нас с ней вся разница - лет пять, а у нее уже морщинки такие, даже под очками видно. А она еще похудела так, ваще, как селедка. Ну мы пошли, а Ленка обрачивается-оборачивется, потом говорит такая: «А она там еще стоит, между прочим.» Мама говорит: вообще могла не приходить, нужна она тут! Ленка говорит: «Мы, мама, тоже могли не приходить,» так мама ей говорит: «Это я, дорогая, могла не приходить, а вам он был отец, ясно? И когда к этой ушел, и когда от этой ушел, - все равно отец.» Я Ленку пнула - типа ты чего? А она думает, я ей на ту показываю. Обернулась, я тоже обернулась - стоит, как примороженная. Потом вдруг как руками замахала! Я думаю - чего это она? А потом сообразила: это она пойти хотела, а каблуки провалились. Трудно, небось, полчаса на цыпочках стоять.

* * *

- …собачка бежит, грязная-грязная, а уши у нее розовые-розовые и просвечивают. И тут я подумала: черт его знает, может, надо было тогда рожать.

* * *

- ...куда вы все идете, а ну не ходие! Светофор, что ли, не видите? Красный светофор, а вы идете! Ходил тут уже один! Да куда же Вы, молодой человек, идете? Не идите! Они остановились, а вы и идете, а они сейчас вон оттуда поедут! Поворачивать начнут, а вы пойдете - только полдороги перейти и успеете! Ходид тут уже один на красный! Ну куда же Вы идете, женщина! Они же теперь слева поедут, ну ждали-ждали, так подождите еще пять секунд! Ходил уже один, и вон оно как кончилось! А я ей говорила - не иди замуж, он дурак! А она - нет, не дурак! А я - "Нет, дурак!" А она - "Нет, не дурак!" Разве ж кто меня слушает? И вы не слушайте, идите, идите, все там свидитесь!

* * *

- …самый страшный сон в моей жизни. Вообще. Я чуть не сдох. Я был наблюдателем, смотрел на все снаружи, что, как мы понимаем, еще страшнее. Не мультик, но такое, довольно условное повествование. Там девочка и мальчик режут друг друга ножом и едят. Это пиздец как страшно. Причем это-то как раз не условно, – кровь, дико больно, они кричат, и я все это чувствую, пиздец. И они запихивают в рот куски… Вообще. И в какой-то момент девочка вырывает у мальчика глаз и запихивает себе в рот. Кровь, все такое. И не может его проглотить, пытается и не может, и этот глаз катается у нее во рту. Госссподи. И я – ну, то есть он, но его глазом я, - вот он этим глазом вдруг видит, наконец, что у нее в голове. И вся голова у нее, оказывается. набита такими… как бумажечками, вся-вся-вся. И на бумажечках знаешь, что? «Вильгельмина фон Дюссельдорф», «Фредерика ле Перуа-Роже», «Жасмина Лаклемент»… И все это – имена, как ее бы звали, если бы она была графиней и вышла замуж за принца.

* * *

- … потому что Господь исполнит любое желание, если у тебя чистые помыслы. Меня бабушка научила – всегда надо желать людям хорошее, даже если что-то происходит, что угодно. Это работает, серьезно. Вот например, когда эта сука сказала, что я бледная, потому что наркоманка, я решила: нет, я не буду это самое. Вот не буду и не буду. Я что сделала? Я вечером помолилась хорошо-хорошо, сказала: «Господи! Ниспошли здравия всем моим друзьям и знакомым!» И на следующее утро эту сука свалилась с лестницы и убилась насмерть.

* * *

- ...сначала и руки на себя наложить хотел, и все, а потом время шло-шло, и я такое понял... Сейчас в этом даже признаться грех, я знаю, что грех, но я тебе скажу: никогда я ее на самом деле не любил. Не смотри на меня так, я пьяный, дай скажу. Не любил - и все. Потому что любить - это знаешь, что? У меня папу машина сбила, когда мне было шесть лет. Они с матерью так ругались, ты не представляешь себе. Такое он творил... Он и выгонял нас, и орали, и вещи таскал, и это самое. И руки иногда это... До такого ее доводил... Ужас. Так вот, его когда с улицы принесли, люди стоят, все такое, - так вот мама кричала: "Наконец ты, подонок, сдох!" , "Наконец ты, подонок, сдох!", и ногами его, ногами... А сама плааааачет. Плаааачет. Я же все понимал ты что думаешь, мне шесть лет было, а я уже понимал. А у меня такой любви и не было никогда. Пока все это.... не случилось, я и не знал даже.

* * *

С.Б.
- …страшнее, чем семья. Знаешь, например, что есть немцы, которые решили стать евреями? Приняли гиюр, кипу носят, все по-настоящему. Это в основном те, у кого дедушка особенно отличился. И все, кто это знает, ахают и охают, какое сложное и тонкое решение, и груз, и вообще подвиг партизана. А мне вот рассказали прелестную историю. Один такой немец узнал в семнадцать лет про Холокост, то-се, дедушка у него был баааальшой человек, Нюренберг по нему плакал, ну и вообще. Так этот немец так проникся в свои семнадцать лет, что с дедушкой-бабушкой вообще разговаривать перестал, и вообще выпал полностью из семьи, жил где-то черт-те где, учил историю еврейского народа, потом Тору, потом что там еще, прошел, короче, гиюр. Кипу надел, женился, детки. Ну и его раввин ему говорит: переезжай в Иерусалим. Обретение, значит, корней, пока не переедешь, считай, процесс не завершен. Он сам давно хотел, так проникся. Взял детей, поехал, перло его страшно, он все хотел увидеть, прямо каждую пядочку земли понюхать. Отпросился у жены на неделю, взял мотоцикл и поехал кататься, и там был, и сям был, везде. Ну и заехал, короче, на территории, места же незнакомые. А там эти, юные хунвейбины с камнями. Кольцом так и подходят, подходят… И он понимает, что кранты, потому что тут хоть ори, хоть не ори, забьют и закопают и мотоцикл по частям продадут, никто даже труп не найдет никогда. Он щиток поднял, говорит: я не еврей, я немец. Они на него орут, не понимают, кто-то по ноге саданул. Тут вышел какой-то взрослый, вроде по-английски немножко. Тот говорит: «Я немец! Немец!» А каску снять не может, там кипа. Этот ему: а ну сними каску! Тот говорит: «Не могу, вдруг в меня эти детки ваши кинут камнем в голову?» Тот усмехнулся, говорит: «Нет, ты еврей. Только евреи такие трусливые бывают». И отпустил его. И он уехал. Вот это пиздец, да? Не позавидуешь. А ты говоришь – страшнее семьи ничего нет. Ха.

* * *

- …и так все... мучительно. Потому что все про живых людей. Вот были мы на вечере Фанайловой, сидим себе, и тут посреди всех дел какой-то мужик громко заявляет, это самое... "Я пойду на улицу покурить!". Так весь зал ему шипит: "Тиииише!", "Тиииише!", а жена - "Одеееенься! Одеееенься!"

* * *

- …нет, ты что, для женщины водить машину – это очень важно. Это свобода, это такое чувство… Это так помогает стресс скинуть. Что бы ни случилось, садишься за руль и прямо пшшшшшш…. Такое чувство. Поссоришься, например, с любовником, он тебе: «Воооот, то, се,», - типа, - «ты старая, а мне двадцать!» - а ты дверью – бах! И потом пошла, села за руль, завелась – и сразу, знаешь, такое чувство… Вот просто из-за того, что ты сама себе хозяйка. И можешь делать, что хочешь, и вообще управляешь этим новым, сильным механизмом.

* * *

П.
- …а ты что думаешь? Это для меня знаешь, как? Это для меня как оправдание моего существования в этой квартире. Их повесил Анькин первый муж, я его даже знал, немножко, но так, пару раз виделись. Он был такой прекрасный мужик, серьезно, и руки были просто золотые у человека. Это все он делал, ты полку видел? Чеканки там в коридоре, карту, которая черная такая, все это. И копья тоже он повесил. Он их с раскопок привез, он на раскопки ездил, их списали или отдали ему, что-то такое. Анька говорит – «Я ему сказала, давай поставим в прихожей», а он – «Нееет, я хочу интересней!» Он такой был человек поразительный, все делал «интересней», не мог даже просто так… Вот он их подпилил и повесил. Он же небольшого роста был, а Анька у меня, ты сам видишь, от горшка полвершка. А мне они видишь, как? Смотри: раз! Раз! Раз! А? В глаз прямо! И вот представь себе: сколько лет я тут хожу, и в темноте, и к ребенку через этот коридор бегал, сонный, спящий на ходу – и ни разу даже рядом не задел! Это для меня как оправдание, что я в этой квартире могу быть. Типа, что со вчера ничего не изменилось.

* * *

- …давно не был в супермаркете. Вот, хочу туда пойти.

* * *

- …пришел с цветами. Ну, не очень с такими, но астры, все равно же это хорошо, да? И вообще – пока мы ели, что-то говорили такое, - я чувствую, ну вот знаешь – все склеивается. Прямо как кусочки складываются, вот он что-то скажет, я скажу – хлоп! И я так, знаешь, так хорошо мне стало, прямо вот весело внутри. Мы сидим, уже мороженое ему принесли, он уже мне прямо родной такой, как если бы трое детей. И тут подходит к столику какая-то девка, ничего такая, кожа плохая, а так ничего, но я сильно не разглядела. Становится такая и говорит: «Привет, Леша.» Я такая вся улыбаюсь, говорю: «Привет!» - а она на меня даже не смотрит, смотрит на него и говорит: «Ты что, глухой? Не слышишь меня?» Я рот раскрыла, а он сидит, как статуя, и пялится в мороженое. Она говорит: «Ну ладно, пока,» - разворачивается и идет к своему столику. Нормально, да? Я говорю: «Леш, ты меня прости, это кто?» «А никто,» - говорит. – «Так, тезка моей собаки.»

* * *

- …придумал сюжет. Есть поэт и есть критик. Поэт уводит у критика жену. И после этого критик все бросает и всю жизнь занимается только творчеством этого поэта, не может остановиться.

* * *

М.
- …спасибо, деточка, что ты меня повела. Я мало того, что сто лет в кино не была, так я еще и именно этот фильм хотела посмотреть, я же все слышу по телевизору – «Хроники Нарнии», «Хроники Нарнии», а я даже книжку не читала. Знаешь, для меня этот фильм про что? Вот меня водили маленькую на елку во Дворец студентов, и там была такая красота, мрамор и все это, и такие бесконечные коридоры длинные, бесконечные. Я же тогда не знала, что это потемкинский дворец, Екатерина Потемкину подарила, это нам же тогда никто не рассказывал, а просто – такая красота была… И мне каждый раз так хотелось пойти по этим коридорам! Но не пускали же! А мне казалось, что там в конце что-то такое должно быть… Такое что-то… Невероятное. Так что спасибо тебе, доченька, что ты меня повела. Потому что я сейчас как будто прошла по этим коридорам до конца, такое чувство. И ничего там такого нет.

* * *

- ...укладывает мне челку и что-то такое говорит в процессе, - а он гламурный такой молодой человек, настоящий стилист, - ну вот, разговаривает о всяких приличествующих дискурсу благоглупостях, - вроде того, как молодо выглядит София Ротару. И вдруг говорит: "Между прочим, я рос у приемных родителей. Мои много работали и дали объявление в газете: кто может забирать детей из школы, а мы за ними будем в выходные приезжать. Откликнулась," - говорит, - "одна пожилая пара, у них как раз сын тридцатилетний утонул. Очень были необычные люди. Дед этот руку одну на войне потерял, а до того успел и каналы рыть, и лагеря, и все. Я вообще-то мало про него помню. Вот, помню, он всегда говорил мне, хриплый такой голос у него был: "Ыгорь, если тэбя кто-нибуд спросит, который час - сразу бэй в морду". "А почему," - говорит, - "не знаю". И опять хурли-мурли, хурли-мурли про медные оттенки у темных блондинок. Я его спрашиваю осторожно: "Игорь, а он, наверное, левую руку потерял?" "Да," - изумленно говорит мой парикмахер. "Тогда," - говорю,- "понятно, наверное, почему он Вам говорил про "который час"". "То есть?" - изумленно говорит мой парикмахер. "Ну," - говорю, - вот представьте себе, - "если кто-нибудь хотел над ним жестоко пошутить..." Он молча смотрит на меня в зеркале, потом опускает фен и говорит "Ого." Потом опять включает фен, потом кладет его, включенный, на тумбочку, идет и садится на пуфик. "Сейчас," - говорит. - "Мне надо про это подумать".

* * *

В.
- ...а сын у меня снайпер, был тогда в Аламине, когда была вся история с застреленным мальчиком. Ну, потом его ранили, но ногу спасли. А я женился тогда, она младше сына на год, русская девочка. И вот она мне говорит: «Я с ним рядом жить не буду, у него глаза убийцы». Говорит мне: «Мой папа тоже на войне был, а ни одного человека не убил.» И все время: "Папа ни одного человека не убил, папа ни одного человека не убил". Слушай, - говорю, - твой папа младше меня на три года, а мне все-таки тоже не сто лет, - это на какой же именно он войне был? А она мне говорит: «Не твое собачье дело, на какой надо».

* * *

- ...вот купил абонемент в оперу. Буду строить нормальную жизнь одинокого человека.

* * *

О.
- ...да я и сам так делаю, а девочкам прям Бог велел. Это всего касается, не только на дороге. Но вот когда надо, например, перестроиться из первого ряда в шестой, я беру и начинаю повторять, как мантру: "Я девочка и мне нужно. Я девочка и мне нужно." И это всегда работает, сам Бог велел, говорю же.

* * *

- ...еще училась в школе, мы полезли на крышу, две девочки и два мальчика. Ну, сидим такие, говорить не о чем, и мы кидали вниз камешки, там камешки какие-то были, строительное всякое. Тут один мальчик кинул вниз кирпич. Он пролетел мимо двух дядек, чуть не чиркнул. Так они не поленились, поднялись на крышу и избили наших мальчиков. А нам с Тонькой сказали: «Девочки, как вы можете с такими?» А на самом деле эти мальчики - один с разбитой губой, а второй с отбитыми почками, представляешь? - пошли нас домой провожать. Очень приятно было.

* * *

Т.
- …играю взахлеб, не могу прямо, типа, не сплю, не ем, в институт не хожу, ничего, с ума сойти. Один день только не играла, когда у них сервер лежал, ваще ужас, не знала прям, куда себя деть, слонялась. Игрушка страшная, у нас полфакультета играет. А там надо ходить командой, у нас команда собралась - две девочки и два мальчика. Мальчики такие ого-го мачо, а мы у них за спинами. Меня, например, вообще бить нельзя, я волшебница, если меня ударить, я теряю много процентов магии, и вторую девочку нельзя, у нее интеллект какой-то огромный, но здоровье очень маленькое, она выдерживает удара два-три всего, за всё время, потому что очень плохо восстанавливается. Ну вот, у нас мальчики такие о-го, а мы такие ах. Мальчику одному, что ли, двенадцать, он в Новосибирске, а другому тринадцать, не знаю, откуда. А девочки я и еще одна женщина, ей тридцать семь лет, у нее год назад дочка умерла, она вообще ничего не может делать, кроме этого.

* * *

- ...да чего-то мне сегодня вообще ничего продавать не хочется, вообще ничего не хочется, выгонят меня. Я последнее время совсем не понимаю, даже вставать утром сил нет, так все противно, такая тоска. Краситься не хочется, ногти делать не хочется. Стою у прилавка, аж тошнит. Хоть не просыпайся утром. Вообще не понимаю, что такое. В школе ничего такого не было.

-…мы хорошие, немолодые люди, понимаешь, всё это сложная ситуация. Мы это всё начинали девять лет назад, чтобы можно было отдохнуть, расслабиться, чтобы всем было хорошо. Ещё официально неженатые все тогда были, - ну, почти все. Девки наши прекрасные, вообще, такие девки… Прекрасные. Мужики тоже, все свои. Раз в неделю мы у меня собираемся, у меня квартира – два этажа, джакузи громадный, приятно всё очень. Я вас с Наташей очень серьёзно приглашаю, лично, приходите, - хотя у нас, как ты понимаешь, это не принято – гостей приглашать. Но я, правда, серьёзно говорю: очень хочется, чтобы вы хорошенько об этом подумали. Нам нужно, чтобы как-то потихоньку приходили новые люди, - нет, конечно, мы очень выбираем, очень, это долгая процедура, я сейчас даже рассказывать не буду, сейчас неважно. Важно – что новые люди нужны, - вот такие нормальные люди, как вы с Наташей. Потому что за девять лет у нас сложилась какая-то такая ситуация, что одно название – «свингерский клуб», а на самом деле - никто, знаешь, даже в джакузи в не лезет. Выпьем по чуть-чуть, сядем на кухне, и до самой ночи разговариваем о детях. А затевалось-то оно не за этим, конечно.

* * *

- ...а они про тебя за глаза такие гадости говорили! Что ты беременная, замужем и у тебя ребенок трех лет! Представляешь себе? Вот уроды!

* * *

- …прекрати истерику! Прекрати истерику! А ну, смотри сюда, смотри на меня! На меня! Так. Представляй себе, что она стоит перед тобой. Представляй, Марина! Ну! Так, теперь представляй себе, что ты ей говоришь: «Куда Вы вообще лезете, а?» Повторяй за мной, я – это она, давай: «Вы куда вообще лезете?!» Так. Дальше говори: «Посмотри на себя, ты, старая вешалка, пустоголовое чмо с палёными волосами!» Нет, целиком повторяй: «… палёными волосами!» Лохмами! Так! На меня смотри, я – это она! Дальше говори: «Ты же нищая, ты, убогое животное! Ты в свои пятьдесят лет не умеешь себе на нормальные ботинки заработать, ты же ископаемое с нищенской зарплатой! Ты всю жизнь просидела на этой своей мёртвой кафедре!» Хорошо, «говенной кафедре», - «всю жизнь на своей говенной кафедре просидела, у тебя же не муж, а какое-то серое уёбище, ты вообще, - тебя вообще нет!» Хорошо, только смотри на меня, а не в потолок. Говори ещё: «Тебя вообще нет, ты не существуешь, ты, дохлое насекомое, тебя нет! Нет!» Нет! Нет! Во. Теперь смотри на меня, я – это она. Чувствуешь себя говном? Правильно. Потому что теперь ты - говно. Но ведь ты ей всего этого не сказала? Не сказала. Подумаешь, ты ей сказала: "Не орите на студентов". Тоже мне, понимаешь, повод чувствовать себя говном.

* * *

- …выхожу из банка, а он входит. Я влево - он влево, я вправо - он вправо, знаешь, как бывает, - не разминемся. Я опять влево – и он влево, я вправо – и он… И тут он вдруг замер. Замер, глаза закрыл - и руками на меня плавно так, как фокусник, и говорит: «Кыыыш! Кыыыыш! Кыыыыыыш!» Я офигела, обошла его тихонько, думаю: "Ну, псих!" А потом иду и думаю: слушай, а ведь это метод.

* * *

Б.-…совершенно питерскую историю тебе расскажу. Не знаю, почему питерскую, вообще-то это в Праге было, но она прямо питерская вообще. Я поехал с Катькой, Катьке тогда двенадцать лет было, мы с Иркой только после развода, ребенок весь дерганый. Ну, мы с Иркой вообще нормально так разошлись, но тоже не без этих. Но я ей сказал – давай я отпуск возьму, свожу Катьку в Прагу. Ну, поехали. Первый вечер, часов в одиннадцать, уложил ее спать и пошел по городу гулять, и вдруг у меня такая мысль: вот я уже и развелся, а проститутки у меня не было ни разу в жизни. Ну, а тут Прага, гуляют все, я решил, - ну, надо. И вот дальше начинается какая-то совершенно питерская история. Короче, я пошел, там улица такая есть, ну, стоят красивые девки, в чулочках, в мини-юбочках такие… И что-то я все не могу и не могу. А там же в гостинице Катька спит, и тут у меня начинается мандраж: а вдруг она проснется, - например, заболела, - а меня нет, а она больная там. Я смотрю на часы: полдвенадцатого, - так, думаю, даю тебе час и домой. Уже, значит, психую, иду мимо девок и говорю: ну, следующая! – а потом опять: нет, только не эта! И опять, и опять, а время идет, а меня колбасит уже... И тут идет мне навстречу – ну, бабища. Полвершка от горшка, лет, наверное, пятьдесят, с клюкой! Не ржи, я не шучу, реально, с костылем. Размалеванная… И подмигивает мне. И тут меня сами ноги к ней несут, ты понимаешь! И я говорю: сколько? А сам думаю: «С ума сошел!..» Она мне говорит: «Сто долларов». Сто баксов! И я даже не понимаю, почему, я беру и брякаю: «Идем». Слушай, дальше такое началось… Она меня ведет какими-то дворами, заводит в подъезд совершенно питерский, клянусь, пахнет котлетами какими-то, лестница, лампочка разбита… Я уже иду и только думаю: блядь, щас поверну назад, щас поверну назад, - но обидно же, уже пошел! Смотрю на часы – пять минут первого, а мне еще до гостиницы минут двадцать, Катька одна, меня трясет…В общем, заходим в квартиру – и там на кухне! Мужики! Пьют! Водку! Ты понимаешь? Только чеканки с оленями не хватает, писец. Я говорю ей: нет, тут мужики, я ухожу, а она меня втаскивает в комнату – однокомнатная квартира! – кровать какая-то без постели, Достоевский какой-то, воняет… И она мне говорит: «Ну, раздевайся!» И тут, знаешь, я не понимаю, что произошло. Я стал расстегивать штаны и вдруг кончил. Она на меня смотрит, и я на нее смотрю, она говорит: пятьдесят, я говорю: ну тебя, на, бери сто, - сунул ей сто в руку и как ломанулся! Ты понимаешь, без в двенадцать двадцать восемь прибежал в гостиницу, Катька спит… Так вот, я хочу тебе сказать: Господи, как же мне стало хорошо! Такой покой, такое счастье, вообще. Потом у меня, конечно, были еще проститутки, но уже не так всё.

* * *

- ...располагающие к себе люди. Жена у него, кстати, почти румынка, но дед ее лежит у нас на кургане с нашей стороны.

* * *

-...мы с Наташкой идем такие по Чистым, вроде, гуляем. Мимо идет тетка, нормальная такая, подходит, - "Ой, девочки, у вас нет зажигалки?" Я ей даю зажигалку из кармана, зажигалку достаю, даю, она говорит: "Спасибо", прикуривает. Тут до меня доперло, я такая: "Ой, а как вы догадались, что мы курим?" Она мне зажигалку отдает, и это самое: "Да так же, наверное, как ваша мама догадалась". И пошла себе, ну, ушла, а Наташка ей в спину как заорет: "А иди ты к чертовой матери! Ты такая гадина, я сегодня вообще домой не прийду!", ничего себе, да, не прийду, значит, домой, еще что-то орала: "Иди к черту, что ты меня выслеживаешь, я вообще не прийду домой!", - иди ты, типа. И стоит, трясется, прям по лицу слезы, я ей говорю: "Ого хрена ж себе", а она такая: "Да пошла она нахуй", типа, пошли, пошли. Да че ты, - говорю, - меня тянешь, куда пошли, че мы вообще это самое, я домой пойду, я вообще обещала дома быть.

* * *

-...разлил чай в постель. Теплое мокрое пятно. Думаю, хрен с ним, лег спать вроде как вокруг пятна, а через пятнадцать минут проснулся весь в слезах, и что снилось - не помню.

* * *

- ...ничего ужаснее израильских мужчин. То есть вот я же много езжу, да? Ну, где-то так, где-то иначе, но израильские мужчины - это какой то кромешный, бесстыжий пиздец. Месяц назад, в Париже, я иду, злая, как собака, жарко вдруг так, я прусь в гостиницу, весь день туда-сюда. А жарко же, все кафешки столиками наружу стоят. И вот я иду, значит, и вдруг слышу мне в спину говорят: "Эйзу русия кусит!" Не знаю, как тебе перевести, - ну, в общем, это такой скабрезный комплимент, но главное - в нем есть слово "русская". В смысле, какая русская это самое. То есть он увидел во мне русскую, ну нормально, но ведь это не дома в Тель-Авиве, это, блин, в Париже, - то есть они вообще, он и этот дружок его, которому он говорил, - они вообще не в курсе, что я понимаю иврит. Ты понимаешь? Это же такое свинство, у меня нет слов. Я имею в виду, они даже не надеялись, что я пойму, это не попытка клеиться - это чистое такое свинство, просто свинство, свинство такое. И вот я иду, а и без того жарко, я все злая, пиздец, и я думаю: ну вообще нигде в мире такого нет, ну, может, у дикарей, но ведь вроде условно цивилизованная страна, посмотри на цифры экспорта. И вот я иду и думаю: ну просто стыдно же, ну вот лично мне стыдно за свою страну, понимаешь? Иду такая и думаю: твою мать, мне тридцать два года, я прусь вся измочаленная, в домашних джинсах, без каблуков, без косметики, на голове только что мыши не какали, в очках, - и мне в спину говорят: "Эйзу русия кусит!" Господи, да спасибо Тебе, спасибо Тебе, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо!

* * *

- ...у нас семейная традиция - совершать идиотские поступки безо вской пользы для себя. Например, мой дедушка был первым цыганом в истории, разбившимся при аварии самолета.

* * *

Тигре
- ... еще у нас в палате происходят интересные классовые сцены. Ну, например, тут лежит с нами девочка, такая позитивненькая, с вот таким фингалом под глазом. И вот она садится каждый день и полчаса красит ресницы. Слой за слоем, красит-красит, красит-красит, накрашивает такие большииие, большие-пребольшие. Потом еще красной прямо помадой рот делает себе - и идет на лавочку курить. С фингалом и ресницами. И так каждый день. Вчера я спускаюсь вроде кто пришел проведать, она сидит, качает шлепанцем. Говорит мне: "Ну как, красивая я?" А я себе думаю: "Ага, аж как продавщица из магазина". Ну, не сказала, конечно. Прошла три шага, что-то такое вертится в голове, - и тут - бац! - вспомнила: черт, а она же и есть продавщица из магазина. Еще бабка с нами лежит, говорит - таблетки нам дают дешевые, горькие, наверное, из полыни.

* * *

- ...не хожу на встречи одноклассников, чтобы не потакать гордыне. А то выходишь оттуда с таким чувством, какого порядочный человек испытывать не должен. Ну, то есть, большинство живет так, что их даже "Гугль" не ищет.

* * *

- ...не отвлекайся на хуйню, Паша. Ты все время отвлекаешься на хуйню. Я тоже один раз смотрю, - тетка, вроде как незнакомая, а потом смотрю - нет, знакомая, из моего КБ была, просто ракурс такой и волосы она постригла, знаешь, шапкой, как шапка они теперь. Я колесико подкрутил, смотрю: ну, изменилась, конечно, время - такое дело. Ест что-то. Я подкрутил: попкорн ест. Идет по улице с попкорном, где взяла? Я чего-то аж зациклился: где взяла? Прямо представил себе: это же надо захотеть попкорн, пойти в попкорн, в смысле, в кинотеатр, зайти в кинотеатр, я имею в виду, купить попкорн и уйти, чтобы на ходу есть. Прямо глазами себе представил, и такая она всегда была, коза упрямая. Идет через площадь и ест. Я ее довел до угла, подкрутил еще, колечко на пальце у ней. Вот так отвлекся. Вот так отвлекся, и тут мне в ухо они: "Синий, не понимаем задержки, Синий, вы работаете или что?" Чувак-то мой пошел, пока я отвлекся. Я его, конечно, сработал, но вот так иногда отвлечешься на какую-то хуйню, а потом два дня ходишь злой.

* * *

- …в Дагестане как? В Дагестане берешь воронку и идешь, идешь, и где вода вообще не закручивается - там экватор. Там и созвездия другие, южное же полушарие, и виноград, ананасы, фиги, и пряники, и такие птицы огромные, и леса, водопады, мороженое, девки, и карлики, и пингвины. Постарайся, сынок, тебе надо там зацепиться.

* * *

Кр.
- ...дай, - говорю, - мне надеть что-нибудь, что ли. Он мне дает футболку свою, тонкая, мягкая такая. Потом уходит в гардеробную и говорит: «Штаны давать?» Я говорю: давай. Он выходит в мягких таких штанах коричневых на резинке, и мне дает такие же, и уходит в душ. Я залезла в штаны, они мягкие такие, стою, заплетаюсь, слышу — он воду пустил, и вдруг выходит и говорит: «Так, нет, одинаковые штаны — это уже вообще, это я не могу». Отобрал эти и дал другие.

* * *

- ...Как мы жили, Наташа! Я, помню, один раз звоню ему, а он по супермаркету ходит, и я ему говорю: «Купи хлеб с дырками и сыр черный. В смысле, хлеб бессолевой и сыр трюфельный».

* * *

- ...Что я вынесла из этих отношений? Я вынесла из этих отношений, что уголок подушки может оставлять синяк.

* * *

- ...потому что все это - цепь непростительных преступлений друг перед другом.

* * *

- ...как называется на иврите «гвозди»? Вот все эти гвозди, болты, гайки, вся эта шрапнель?

* * *

Т.- ...не знаю про терапевтов, что тебе сказать. Вот у меня было что? - я стала просыпаться в другую сторону головой. Засыпала нормально, а просыпалась ногами на подушке. Терапевт сразу говорит: «О-о». А я себе сама что поняла: это я Женю ищу во сне. Я же столько лет с ним спала, а тут одна в кровати. И это я всю ночь тянусь его обнять, как будто слева, - и поворачиваюсь немножко во сне. Потом опять тянусь, опять поворачиваюсь немножко, а потом просыпаюсь ногами на подушке. Заебало. Я себе сказала: а ты просто плохо его во сне ищешь! Ты не сдавайся, ты дальше ищи! Чего сдаешься! И всё, уже нормально просыпаюсь.

* * *

- ...мы как раз сторонники такой идеи, что ребенку можно рассказывать абсолютно про все, и про болезнь, и про войну, если это делать позитивно. Мы вот очень много рассказываем Кусе про Отечественную войну, но, например, всегда говорим в конце, что потом все оторванные руки и ноги пришли потом к своим солдатам домой.

* * *

...друзья и все остальные близкие! И мама! Я пригласил вас именно в этот ресторан, очень хороший ресторан, потому что с ним у меня связана одна история. Так вот, я ее хочу рассказать. Вон там в конце веранды видите домик? В этом домике обычно живут кролики. Но не за тем, что вы подумали, - минуточку, минуточку! - а чтобы гости могли их просто гладить и кормить. И там возле домика лежит специальное сено, чтобы их кормить. Так вот, сейчас там кроликов нет. Но не потому, что вы думаете, - ну дослушайте меня, что вы ржете! - а потому, что кроликов сейчас чистят. Вот так: посетители ресторана так их кормили, что перекормили, и теперь кроликов увезли: у них диета и детокс. Понимаете, да? В ресторане кроликов так все кормили, что перекормили, и теперь кроликам делают диету, а потом опять сюда привезут мирно жить и радоваться, и есть сено. Потому что такое сейчас у нашей страны прекрасное, мирное врем. Так вот: я привел вас именно в этот ресторан очень символически, потому что это и есть мое желание: чтобы наши родители так и прожили жизнь, никогда не увидав войны.

* * *

- ...протестант у меня друг. Я сам боксер, в электричке полез, - чувака били отморозки, я полез, и ножом меня ударили, вот тут во мне яма, полость. Жена мне потом кричала на меня: «Зачем ты полез?» Любит меня. Я говорю - как не стыдно, ты гордись, у тебя настоящий мужик! Не побил ее. Виталик - важный человек, один из главных протестантов в Москве, я к нему пришел, он говорит – помолись со мной. На колени встал. А я не могу на колени. На мне вот сто двадцать шесть грамм золота, видишь – браслеты, перстень вот, - и я так по городу езжу, ночью езжу, и никото даже не посмел, понимаешь? Руку не протянул. Такой я мужик. А Виталик мне говорит: это ничего, ты так стой, только слово в слово за мной повторяй, Библия же у нас общая. У меня женщина одна, Тоня, Тонечка, кореянка. Она меня с «Амвей», «Американ Вей», это значит - «американский путь», - она меня с ними познакомила, привела меня туда. Мне говорят: «Фу, американское!» А на самом деле что это такое - «Амвей»? Вот была реклама: «Тогда мы идем к вам!» - так в Европе не скажут, в лоб не скажут, интригу оставляют. «Амвей» так работает, понимаете? Я не просто тебе даю стиральный порошок, я интригу оставляю, я тебе пробник даю и говорю: «Я тебе ничего не буду рассказывать, ты сам попробуй, ты все поймешь». Это что разве, я продаю стиральный порошок? Это миссия: я пользуюсь хорошим продуктом и обучаю знакомых, я их учу хорошему. Я им говорю: сами пробуйте, сами читайте, не джавайте вам в уши петь. И потом еще учу их правильно представлять компанию, мне не нужны с клетчатыми сумками люди, которые в электричках ездят, я сам в этих электричках езжу, я сам боксер, ты мне поверь, такое там случается... Жена, брат у нее был, поп. Тоже электрички эти всё... Мне всё равно, если говорят - женская работа, когда мужик о косметике рассказывает. Мне всё равно. Это так корейцы говорят, это корейская пословица. Я сразу нож показал, такой был разговор. Смысл такой был у разговора: главное, надо стараться хорошим быть. Хорошо работу делать, день за днем. А не «Тогда мы идем к вам!» Что это людям в уши поют? Пускай люди берут пробник, сами всё читают. Я вот на иномарке езжу, потому что хорошо работу делаю. Мне приходится телефон отключать, - так люди хотят со мной ездить. Я ночами и днями работаю, жена кричит, - любит, скучает потому что. А я ей говорю: «Ты гордиться должна, дура, я боксер, сто двадцать шесть грамм золота на мне, я не просто на такси вожу, не просто стиральный порошок, - у меня миссия. Я людей учу хорошему. Мне люди завидуют». У протестантов такой зависти нет. Ни на золото мое, ни на что другое. Женщина тут одна, Тонечка, Тоня ее зовут, она меня к Виталику привела, он главный протестант в Москве. Не могу я попу руку целовать, он ведь такой же мужик, как и я. А Виталик меня сам понял. «Ты», - говорит, - «не надо на колени, это ничего. Ты, главное», - говорит, - «слово в слово повторяй за мной».

* * *

- ...пришлось купить пару брильянтовых подвесок, чтобы носить их с чем-нибудь простым.

* * *

- ...искать женщину вот так, как ты, - это провал, Сережа. Дети тебя спросят: «Где вы с мамой познакомились?» Что ты скажешь? «В караоке»? Я рекомендую только через общих знакомых. Например, ты уйдешь от нее, – кто-то помнит что-то такое про тебя, может ей потом рассказать, детям рассказать. Человеческая драма происходит, и ты не пустое место.

* * *

- ...оказывается, в детстве родители научили меня играть на компьютере в Mortal Combat, в стрип-покер и в первого "Принца", потому что няня отказалась от меня, когда мне было четыре месяца, и с тех пор им пришлось как-то системно от меня отстраиваться.

* * *

- ...помнишь, такая девочка странная, головой не кивнет, не улыбнется? Так вот, это была дочка Брежнева. А маленькая была внучка Брежнева, дочка и внучка Брежнева. Я говорю: спасибо, но я не хочу всё это видеть, мне не нужно, я это не заказывал. Зачем они мне это показали во сне? Видимо, у них просто не было выбора.

* * *

- …это только разговаривать все умеют, а работать на развивающихся рынках бренду очень трудно. Очень много зависит от всех конкретно, от умения разворачивать ситуацию на себя. Вот мы возим водку из Ирана в Ирак. Это ужас же. У нас основное все в России, но на тот регион всё производство сконцентрировано в Иране. И вот сперва было два курьера, бывшие альпинисты. Они себе брали рюкзак, брали бутылки и шли, пробирались. Но один подорвался, минные поля же, а второго застрелили все-таки. Так сейчас у нас это делает ослик. Такой умный, такой лапа, сам идет, без никого. По тропинке между минными полями, - тыц-тыц, сам идет, сам возвращается. Знаете, как мы его любим? Мы его обожаем. Он у нас живет, как король.

* * *

- ...жаловаться на детей, но иногда не удержаться же. Бывает очень больно. Мы воспитывали как равных, ну, как сейчас все, - с уважением, чтобы говорить вежливо, ничего не командовать. Но это бывает с большими минусами. Потому что в ответ ты получаешь тоже на равных, - в том смысле, что могут проигнорировать тебя, могут просто холодно реагировать. Это больно, конечно. Ты же думаешь, что на самом деле не просто на равных, а на равных, но - плюс что-то, плюс какая-то особенная вещь, которую можно не объяснять. И оно так и есть! Но не всегда есть. И тогда это тяжело. Я не командовала, не вытаскивала из постели никого, не говорила же: «А ну, давайте, идите!» Я сказала спокойным голосом: «Мальчики, маме плохо, кто хочет сходить в магазин за пивом для мамы?» И ничего не происходит. Вот когда так - это очень больно, конечно.

* * *

- ...какая у меня может быть наследственность? Я уже ничего не жду от себя. Не рассчитываю. Два дня назад включаю телевизор, вижу - отец в сериале играет козла какого-то. Так даже там к нему подошли, двинули раз — и все, он по стенке сполз.

* * *

...рыба, еще что-то дорогое. И он, как всегда, вытаскивает карточку платить за всех нас троих. Я и говорю: «Давай в этот раз я заплачу?» Потому что сколько бы он ни был богатый человек, это я не первый раз с ними ужинаю, и всегда он платит, - неловко же. Я говорю: давай теперь я? Он: нет, нет, все такое. И оставляет свою карточку, целует ее или что-то такое - и идет в туалет. И тут она на меня смотрит так внимательно и спрашивает: «Ты что, паришься, что он платит?» Ну да, - говорю, - я, конечно, парюсь. И тут она наклоняется так через стол, сжимает мне запястье и тихо-тихо говорит: «А ты не парься».

* * *

-...так там светло, так спокойно, и красота, как в аэропорту.

* * *

- ...не суеверная, но есть святые вещи. Врать про здоровье ребенка - это последнее дело. Я, если не хочу к маме ехать, я ей говорю: "Мама, Сонечка не хочет к тебе ехать!" А потом объясняю Сонечке, почему она не хочет ехать к бабушке. И всё, все дела.

* * *

Т.- ...может, когда они называют кота «Мурзик» или «Барсик», они так же чувствуют, что это они клево придумали, очень смешно. Ну, как когда я называю свой холодильник Шуриком или пианино - Эдуардом. Но потом я думаю: может, это гордыня. Может, они это с иронией называют кота, очень смешно. И вот так смиряю себя все время.

* * *

-...тоскливый мудак - это не когда человек все время думает о смерти; это когда он просто все время о ней помнит. И он так устроен, к сожалению. Я тебе расскажу. Сидим в "Папах", что-то едим такое, и Рита тут говорит, что она вот - из последнего поколения еврейских женщин, которые знают, как одной курицей три дня кормить семью из трех человек. Что ее бабушка научила, и мама умела, и Рита еще умеет, а младшим уже не понять. Все такие: ну расскажи, расскажи! Ну это я тебе тоже могу рассказать, пожалуйста: сначала потрошка вынуть, потом снять кожу, потом срезать жир. Потом горло, крылья и жопку варишь и из бульона делаешь суп с лапшой, а из кожи делаешь шейку с рисом и с жареным луком, и это полтора обеда. Все такие: очень круто, такая хозяйственная у тебя, Рита, бабушка была! "А дальше", - Рита говорит, - "бабушка курицу так делила, чтобы на два вторых выходило жаркое с картошкой, а грудку варила и тонко резала, и это было по утрам на бутерброды!" Все уже, знаешь, как триллер слушают. Только я вижу, что наш Лешечка начинает бычиться. "Это еще что", - Ритка говорит, - "потрошка же еще на жире курином жаришь, перемалываешь с луком, с солью, с мукой, и это на ужины бутерброды!" Все такие: Рита, давай ты нам это приготовишь, слюнки текут, и вообще прикольно, можно заснять, видео будет, все дела. Ритка: "Да, да, приятно, в память о бабушке, давайте!.." И тут вдруг Леша ледяным голосом заявляет: "Я бы не стал". Такая тишина, знаешь... Кто-то ему: "Леша, ты чего?.." А того, - говорит, - что бабушка твоя, Рита, семью свою не любила. Рита с отвисшей челюстью такая: "А?.." А он говорит: "Так когда любят, сначала же ножки отрезают и жарят, как есть: одну мужу, одну ребенку!.." Ну вот и спроси меня: зачем мне на свадьбе нужен человек, который таким способом мыслит?

* * *

Другое