Исход-22.
Часть 4: Израиль. Май 2022

В марте 2022 года я начала движение по маршруту Израиль-Тбилиси-Ереван-Стамбул-Израиль в надежде попробовать делать записки об Исходе-22. Я безмерно благодарна тем, кто встречается со мной, говорит со мной и помогает мне. Все Н. в этих записках – разные люди. Это – четвертая, израильская, часть записок. Первая, тбилисская, - тут. Вторая, ереванская, - тут. Третья, стамбульская, - тут.

• Сюда переехало столько знакомых, - говорит Н, - что страшно на улице в носу ковырять.
• Сквозная тема разговоров: вечная еврейская привычка к бегству, готовность сорваться с места и бежать в любой момент. «Нам легче, чем всем, - говорит Н. с кривой улыбкой, - многим, может, и впервой, а у нас вся семейная история: этот бежал оттуда сюда, этот бежал отсюда туда... Я уверен, у многих сейчас чувство, что ну наконец - то семейный сценарий воплощается и в них. Ждали - ждали, дождались».
• Н. по приезде в Израиль немедленно пошла на антипутинский митинг и поняла, что впервые за долгие годы не чистит заранее телефон, не звонит знакомым, чтобы предупредить, куда идет, не готовится ночевать в кутузке и не надевает что-нибудь такое, в чем ее будут волочить по асфальту. И вдруг поняла, что не понимает, зачем идти на митинг. Ну постоит она в нормальной одежде с нечищенным телефоном в кармане и с плакатом «Путин - хуй» в руках перед российским посольством, - смысл-то в этом какой?
• Семья десятилетнего Н. прежде, чем попасть в Израиль, пожила после начала войны в Армении, потом в Стамбуле. В Израиле Н. вроде прижился, все шло неплохо, но вот в школе надо было заполнить анкету. Н. дошел до графы место жительства, подозвал учительницу и растерянно сказал: «У меня нет места жительства...»
• Н. говорит про переезд в Израиль: «С одной стороны, ты вроде бы совершенно случайно выиграл в генетическую лотерею, а с другой стороны – это вроде как история про безусловную любовь: как у матери к ребенку, - любовь просто за родство по крови»
• Н. говорит, что, когда оказалась в аэропорту Бен-Гурион, она впервые почувствовала себя в безопасности. Этим, по ее словам, отличается эмиграция в Израиль от эмиграции в любую другую страну: «Те, кто оказался в Армении, в Грузии, в Стамбуле – они словно растения, вырванные из своей почвы. Они сами пытаются собрать вокруг себя корнями какую-то питательную среду. А нас просто пересадили в другую почву и сказали: «Питайся и живи»
• «Это алия людей, которые говорили, что никогда не поедут в Израиль», - говорит Н.
• Н. говорит, что ей кажется, будто она жила всю жизнь по совести: не занималась бессмысленной работой, не предавала свои принципы, не кланялась преступному режиму, - и теперь ей в этом катаклизме непонятно, что нужно в жизни и себе поменять. «Все это явно должно менять жизнь, менять тебя, заставить тебя менять себя – но как, куда? Не может же быть, что я оказалась в анекдоте про встречную полосу – «Да их тут тысячи!»» Я говорю Н., которую очень люблю и которой многие годы восхищаюсь, что есть не только анекдот про встречную полосу: есть м история про праведников содомских, - вдруг она один из десяти праведников? «Нет, - говорит Н. уверенно, - это точно не про меня, в Содоме я была бы там же, где все наши ребята»
• Друг Н. уехал в Польшу, папа друга – в Израиль, а мама осталась в Москве наедине с российским телевизором – и произошла поразительная метаморфоза: прежде совершенно оппозиционно настроенная (она была первым человеком, который, откликнувшись на давний призыв Навального, повесил на балконе растяжку в его поддержку), мама теперь твердо уверена, что Россия защищает мир от нацизма в процессе совершенно необходимой спецоперации. Ее сын и муж одновременно поражены и напуганы. Многое нам, кажется, говорит о том, что не надо недооценивать силу одиночества в сочетании с российским телевизором
• «Эффект зловещей долины», - говорю я, когда Н. рассказывает, как близкие, оставшиеся в Москве, описывают очень сложное чувство, возникающее от того, что внешне в городе ничего не изменилось: люди ездят на велосипедах, гуляют в парках, спускаются в метро, - словом, живут, естественно, нормальной городской жизнью. «Да, - говорит Н., - именно: чувство, что всё не то, чем кажется, и все не те, кем кажутся, - что там прячется за фасадом? И как бы многие из этих людей выражали себя в городе, если бы не боялись?»
• Н. говорит, что с гордостью произнесенная фраза «В России у меня была прекрасная жизнь» иногда звучит для него как «В столице Рейха у меня было все»
• «Они ненавидят независимых журналистов не за слова проклятий в свой адрес и не за колонки, где те высказывают свои мнения о режиме, - говорит Н. – Они нас ненавидят за честное документирование реальности. За то, что мы мешаем им моделировать реальность в умах соотечественников соответвенно своим нуждам, - вот за что».
• Коллеги Н., школьной учительницы, написали ей: «Не знаем, что делать с твоей сменной обувью, - наш коммунист Павел Николаевич все время хочет ее выкинуть, а нам жалко, мы перепрятываем...»
• Н. говорит, что чувств себя предательницей. – Почему? – Бросила тех, кто остался в России. Научилась жить с тем, что умерли ее старшие, научится жить и с дырой внутри от того, что ничего не может сделать с происходящим в Украине и России; что бы ты сейчас ни предпринял, эта дыра уже не затянется.
• Когда Н. 24-го февраля написала в Facebook, что она думает обо всем происходящем, нашлось двое друзей, которые позвонили ей и сказали: «Одумайся, тебе потом будет стыдно!» «И главное, - говорит Н., - подумать только: еврей звонит еврею и говорит: «НАТО у стен Родины!..»
• «Когда я слышу от уехавших в Тбилиси, Ереван, Стамбул или Израиль: «Здесь того нет, сего нет, мы думаем возвращаться», - меня оторопь берет, - говорит Н. – Я все думаю, - они «от» ехали или «за»?
• Н. преподавала в Питере в очень хорошей школе. Учителем истории там, к сожалению, был персонаж вполне одиозный, в прошлом – ответственное лицо не менее одиозного политика. Ученикам он любил говорить, что Сталина нельзя сравнивать с Гитлером, потому что Гитлер убивал людей по националь ному признаку, а Сталин – никогда. «Подождите, - сказала Н, - а как же, например, чечены, не говоря уже о других народах?» «Нет, - сказал историк, - это были враги». «Все с вами ясно», - сказала Н. и пошла к начальству. «Вы преподаете английский? – спросил о начальство. – Вот и преподавайте». «Так и возникает тот самый выбор, - говорит Н., - Можно отказаться срать с таким человеком на одном поле, бросить своих учеников и никогда не дать им того, что можешь дать; а можно остаться с ним в одном коллективе – и тогда ты кто?»
• Н. рассказывает, как решились ее сомнения по поводу необходимости отъезда: во время Второй Мировой войны немцы уже входили в город, когда бабушка Н. покидала его с последним эвакуационным эшелоном от металлургического комбината. Бабушка успела спастись, - оставшихся евреев города ждала другая судьба. Н. подумала: «Если бы бабушка тогда не уехала, я бы сейчас тут не размышляла, и детей бы моих не было, - всех бы нас не было; бабушка была права, мне на роду написано уезжать».
• «Мне все твердят про стыд и вину, - говорит Н. растерянно, - и я понимаю, почему стыд: стыд - это когда кто-то погиб и на тебя пала тень: you feel corrupted; это как Коэны и Левиты это метафизическое ощущение. Но почему вина? Я ходила на все эти долбаные митинги, я сидела на всех избирательных участках, чтобы при мне не вбрасывали бюллетени (и при мне не вбрасывали), я делала все что должна. Я помню, как в «Новой» вышел репортаж: на первой странице было написано «Молодые люди на Болотной», и там было фото, - мой сын и его друг, мы вместе ходили. Вина - это вполне физическое, очень конкретное, и я не понимаю, в чем виновата…»
• Н. рассказывает, что некоторые его друзья, не сумевшие уехать по финансовым причинам, стали очень убедительно, - на грани самоубеждения, - объяснять ему, что в России не произойдет ничего «политически плохого»: не будет мобилизации, не усилится террор… «Боятся только экономического пиздеца, - говорит Н. – Чуть ли не готовятся вещи продавать. Это не политически плохое, да? Это какое? Метафизически плохое? Очень страшно звучит и совсем не знаю, как разговаривать, чтобы не звучать мудаком. Стараюсь осторожно».
• Когда у Н., живущей теперь в Иерусалиме, умирала мама, Н., конечно, понимала, что мамы вот-вот не станет, но в глубине души надеялась, что каким-то магическим образом все-таки обойдется. «Так же и с Россией сейчас, - говорит: ты понимаешь, к чему идет, но продолжаешь оставаться в ней до последнего, потому что надеешься, что каким-то магическим образом все-таки обойдется».
• Подруга Н. написала в группу про помощь репатриантам, что ей нужный кресло и торшер. Началось очень сложное: одни предлагают кресло и торшер, другие, среди прочего - старые репатрианты, пишут: «Мы приехали со ста долларами в кармане и жили без кресел и торшеров! Вы что, хотите, чтобы у вас сразу были кресла и торшеры?! Ничего себе!!!» Третьи набрасываются на вторых и объясняют, что надо помогать, а не морочить людям голову глупостями тридцатилетней давности, четвертые предлагают вдобавок к креслам и торшерам утюги и посудомойки, пятым важно, откуда подруга – из Украины или «так»… Н. теперь боится попросить там стол и кровать. «Вам нужны стол и кровать?!» - тут же включается присутствующий при нашем разговоре старый репатриант М. – «Сейчас у вас будет стол и кровать! А стиральная машина вам нужна?»
• Н. – школьная учительница, говорит: «Волей-неволей думаешь, что тридцать лет ты и твои коллеги рассказывали учениками про добро, но вот эти тридцать лет прошли, наши ученики выросли, - как же мы оказались здесь?..»
• «Некоторые говорят - хорошо вам, что вы уехали. Да зашибись нам хорошо! Я закрыла ключом квартиру, в которой прожила со своих полутора лет, я оставила там работу, которой полжизни отдала, я оставила там друзей, я положила в чемодан одну пару ботинок и еще какие-то удивительные вещи, я собрала за два с половиной часа себя и мужа… Зашибись мне хорошо, - мне хорошо только то, что я не там».
• «Очень сложное ощущение, что ты должен испытывать чувство вины за то, что ты сейчас не оказался в Украине волею семейной истории, - говорит Н. - Моя бабушка во время Второй мировой войны уехала в эвакуацию в Нижний Тагил, а не осталась в Кривом Роге и не погибла там. А я теперь виноват.»
• Н – визуал, её мерка того, жива ли она вообще, - это возможность видеть красоту хотя бы три минуты в день. «Но в целом ощущение, что ты весь – как замороженная наркозом десна. И не хочется, чтобы наркоз отпускал, потому что будет очень больно, - и хочется, чтобы отпустил, потому что без этого никакую красоту чувствовать невозможно, никакой вкус жизни чувствовать невозможно. Нельзя же вечно жить в заморозке – или нам теперь только так и положено?»
• «В Москве тяжелее всего, что люди, закрашивающие антивоенные надписи и срывающие антивоенные листовки – это не какие-то абстрактные «путинисты», а просто твои соседи, - говорит Н. – Листовка, засунутая в подъезде в стеклянную витрину, где «Быстрый интернет!» и «Муж на час!», не доживает до вечера, - не ОМОН же ходит за этим следить? Нет, люди, с которыми в лифте здороваешься. Не за деньги организованные, не в телевизоре пропагандирующие… Вот это страшнее, чем все запутинские митинги».
• С момента переезда в Израиль Н. стало сниться, что к маме, оставшейся там, в дверь стучат менты. «И тут же начался какой-то московский синдром, - говорит Н. – Это знаете, что? Это когда, пересказывая сон, хочется сразу сделать тысячу оговорок. Что приходил просто участковый. Что мама была, конечно, хорошо подготовлена…»
• Н. рассказывает, что опыт задержание на митинге в первые дни войны был словно бы самым легким из всего происходящего. – Почему? – «Потому что благодаря работе ОВД-инфо ты к задержанию приходил полностью подготовленным. Ты знал, чего ждать, ты знал, что делать, ты знал, что говорить. Ты что-то знал! У тебя была иллюзия, что ты что-то контролируешь! А больше у тебя ни про что такой иллюзии не было и не знал ты ни о чем ничего…»
• «Израиль, конечно, здорово подлечивает, - говорит Н., - но даже расставаться с ощущением своей неподлеченности тут тяжело. Потому что в России – март, моросит, гадость какая-то летит с неба, и это полностью соответствует твоему мироощущению. А тут ты приезжаешь – солнце, пальмы, лето, смеющиеся дети, танцующие собаки, целующиеся мужчины, и ты из своего внутреннего состояния такой: блядь, что это за пиздец?!»
• «Теория малых дел говорит в моем круге была религией, - говорит Н., - и мы выбирали длинные стратегии: от занятий образованием до разделения мусора. Да, - говорили мы себе, - это даст плоды нескоро, но это даст плоды. Именно смерть этой религии была чудовищной: это означало, что мы всерьёз проиграли».
• Пересказываю этот разговор другому собеседнику. «В следовании теории малых дел еще знаете, что было важно? – говорит он. – Что можно было всегда заниматься чем-нибудь легальным. Животными, экологией, помощью людям с заболеваниями. Быть хорошим и не рисковать собой. А теперь, кажется, в России почти невозможно быть хорошим и не рисковать собой».
• Знакомый Н. живет в маленьком приморском городе на границе с Украиной. Дела его плохи: он окончательно поссорился с женой и ребенком. Сам знакомый настроен оппозиционно, и говорить ему не с кем: все вокрую поддерживают войну. Жена ударилась в Z-настроения, по словам знакомого, «прожужжала ими мозг ребенку». Н. говорит, - знакомый не мог себе представить, что жена будет за убийство людей, а жена считает, что она вовсе не за убийство: там никого не убивают, все это - спасательная операция по спасению украинцев от нацистов. «А еще, - говорит Н., - знакомый мой – агностик, а в городе все очень за РПЦ. Вы себе не представляете, что это сейчас значит».
• Н. рассказывает, что не может после отъезда заставить себя выйти из чатиков школы, в которой работал там, в России: все смотрит целыми днями, что там происходит в классах, как там дела у учеников, кто что кому сказал из учителей… Говорит, все может вынести, а это – единственное, что заставляет ее плакать.
• «Квартиру сняли, - говорит Н., - а дома больше нет».
• Н. рассказывает, что последние 19 лет «жила, как в пузыре», позволяя себе не смотреть российский телевизор, - а если и доводилось зайти туда, где он был включен, то смотрела на экран и думала: господи, у этого пиздеца, у этого ужасного треша с кричащими людьми не может же быть никаких зрителей! «А сейчас, - говорит Н., - я понимаю, что все эти 19 лет они готовили всё происходящее сегодня, - создавали культ войны, накручивали риторику, а я позволяла себе шлепать ушами и притворяться, что их не существует».
• Говорит: «Выживать в обществе, где есть плохой Путин и хунта его приспешников, захватившие власть и терзающие людей, - это одно. А выживать в обществе, где у тебя украинская фамилия, - значит, ты бандеровец и шпион, - это совсем другое. В первом можно выживать, держать друг за друга и всеми силами оказывая сопротивление. А вот как выживать во втором случае – уже было совсем непонятно.»
• «Тем, кто переехал сюда давно, - говорит Н., - очень трудно объяснять, что происходило с нами в России, когда началась война. Они не понимают. Я пытаюсь объяснять, что у меня паническая атака началась с утра 24 февраля и закончилась в тот момент, когда мне поставили штамп в паспорте на вылете в Пулково. Я утром не просыпалась – я делала глубокий вдох и вскакивала. Так и жила».
• Родители Н., которые ходили на все митинги, всё читали, всё знали, всё подписывали, во всём участвовали, не смогли поехать, потому что папе уже 76 лет: в России врачи, инфраструктура. Он остался. Но раньше он сидел и слушал «Эхо Москвы», а теперь он сидит в тишине.
• Н. рассказывает, что в музее израильском музее АНУ есть видеоинсталляция, где люди из разных еврейских диаспор рассказывают о себе. Среди прочих там есть девушка из России, которая говорит, что для неё это важно жить в галуте и она не собирается делать алию. «Теперь, - говорит Н., - она работает в сувенирной лавке музея АНУ».
• «Пока живешь в России, - говорит Н., - тебе все время твердят снаружи: у вас там творится какой-то ужас, и репрессии, и еще произошло вот такое. И вы знаете, у вас там человека реально посадили в тюрьму за твит и не выпускают. И ты такой пожимаешь плечами и отвечаешь: ну да, у нас ужас, но мы держимся изо всех сил. А потом ты переезжаешь в другую страну и выясняешь, что с образом человека, который держится изо всех сил, не так-то просто расстаться, а права на него ты больше не имеешь».
• Сквозная тема разговоров – взаимопомощь. Разговоры о том, как ее много. Разговоры о том, как вовремя она приходит. Разговоры о том, как каждый готов ее оказывать почти каждому. Казалось бы, это момент, когда всякий мог бы быть за себя. Но нет - все протягивают всем руки, и особенно остро это чувствуется в эмиграции.
• Возле стойки для быстрого оформления новых репатриантов стоят в очереди люди из России и из Украины. В том числе, говорит Н., когда стоял он, было очень много людей из Мариуполя, и среди них те, у кого на руках свежие шрамы от осколочных ранений. «Хочется пропустить всех и каждого вперед, - говорит Н. – но, если не оформиться хоть в какой-то момент, тебе придется пиздовать назад в Россию. И ты стоишь на своем месте, и стояние это очень странное и очень страшное».
• «Все время кажется, - говорит Н. - что в этой самой очереди, увидев твой красный паспорт, тебе чиновница, оформляющая репатриантов, скажет: «А ну пиздуй отсюда, здесь есть люди поважнее». Но никто этого не говорит, все стараются тебе помочь. И все проходят сквозь эту очередь, рано или поздно». Та же чиновница, по словам Н., рассказывает тебе, пока оформляет твои документы, что вчера ездила в больницу свидетельствовать личность новой репатриантки из Мариуполя, которую вывезли, раненую, на простынях и матрацах, и потом везли через Казахстан. И ты понимаешь, что ты тут, здоровый, второго сорта, но никто не дает тебе это почувствовать, никто не разделяет тебя и их, это разделение проводишь только ты сам.
• «Это чувство второсортности надо в себе изживать, - говорит другой мой собеседник. - Оно возникает, если ты понимаешь, что у тебя есть работа. Или возможность уехать в еще какую-нибудь страну. Или просто чувство, что ты, в отличие от репатриантов из Украины, сбежал не от немедленной опасности, а просто от того, что тебе невыносимо в России. А изживать его надо потому, что из чувства «я плохой, но гордый человек» постепенно вырастает гордыня».
• «Мне раз сказали: «вам повезло эмигрировать раньше», два сказали: «вам повезло эмигрировать раньше», - раздраженно говорит мне старый эмигрант Н. - А на самом деле это представление надо изживать в себе и присваивать себе свои собственные усилия. Никаким везением там и не пахло, мы в четырнадцатом году посмотрели вокруг и приложили много усилий для того, чтобы уехать еще тогда. Говорить: «вам повезло эмигрировать раньше» - несправедливо. Мы много для своего отъезда сделали и имеем право об этом помнить».
• Когда Н. с семьей только прилетели и еще проходили процедуру получения репатриационных документов в аэропорту, им выдали сопровождающего, не говорящего ни на одном языке, кроме иврита. Сопровождающий подвел их к паспортному контролю и пропихнул вперед. Тут они поняли, что случайно обошли в очереди семью с синими паспортами, приняв их за израильтян: маму, бабушку и маленького мальчика. Бабушка возмутилась: «Почему это вы прошли вперед нас!». Н. захотелось сказать: «Простите, что нас протолкнули вперед, простите что мы бомбим Харьков, вообще простите нас за все!» Но извиниться получилось только за то, что их протолкнули вперед.
• Н. рассказывает, что у него в ульпане много людей из Украины: есть семья из Винницы, есть семья из Мариуполя. И ты такой: «А я из Москвы…» А в ответ семья из Мариуполя говорит: «Чего тебе не хватает, стола не хватает? Давай вместе пойдем на склад, сразу пойдем, сразу найдем стол».
• Н. говорит: «Когда началась война, самым неприятным открытием оказался уровень поддержки всего этого окружающими. Ты жил в своем московском пузыре и думал, что худо-бедно, зигзагами, страна движется в какую-то нормальную сторону. А вдруг оказалось, что у тебя голова была засунута в песок, и теперь ты знаешь, где твое настоящее место».
• «Приятно было думать, что ты умный и более или менее понимаешь, как устроен мир вокруг, - говорит Н. - Я много работал, много руководил людьми, и мне казалось, что это невозможно без понимания мироустройства. Но вдруг оказывается, что ничего ты не понимал. Это не humbling, это humiliating».
• Сквозная тема в разговорах: зависть к людям помогающих профессий, которые сейчас могут хоть что-нибудь делать для других. К психологам, коучам, психотерапевтам, даже к массажистам, - то есть к тем, кто может приносить какую-то ясную и немедленно откликающуюся пользу окружающим.
• Семья Н. приехала в Казахстан по дороге в Израиль. Муж Н. на улице громко рассказывал ей о событиях в Украине, о том, что он думает по поводу этих событий, о прогнозах России. Н. сказала ему автоматически: «Говори тише». Он сказал: «Зачем тише, мы уже не в России». И тогда Н. поняла, что одна из причин, по которой она уехала, - она не хочет, чтобы дети учились говорить тише.
• Н. говорит, что годами в любой среде, в которой работала, открыто говорила о том, что ее волнует относительно судеб страны (например, когда приняли закон Димы Яковлева). Она могла рассказать, что ходила, например, на митинг. В ответ ей говорили: «Ты такая чувствительная, надо беречь себя, надо заботиться о себе, не надо высовываться, надо больше заниматься собой», - и еще что-нибудь соответствующее. И вот мы оказались там, где оказались и Н. одолевает страшное чувство вины за то, что он была, скорее всего, недостаточно убедительной, недостаточно настойчивой, недостаточно ведущей за собой, недостаточно много сделавшей, чтобы предотвратить все, происходящее сегодня. А у людей, которые говорили ей «ты слишком чувствительная», наверное, никакого чувства вины нет - или есть? Или оно совершенно чудовищное? Теперь одна из сотрудниц пишет Н.: «У тебя такие классненькие фоточки в инстаграме. У тебя, наверное, все классненько. Ты переехала, это отличненько». А в мире происходит одна из крупнейших трагедий двадцать первого века.
• Н. работала в туристической компании. В какой-то момент, уже после начала войны, к ней обратилась начальница и сказала: «Нам срочно надо начать делать развлекательный контент. А то почему-то наше комьюнити перестало нас читать». Н. сказала, что это не удивительно: вокруг рушится мир, и им, наверное, не до туристического контента. «Ну что вы, - сказала начальница, -мне кажется, что вокруг просто очень много негатива и он отвлекает людей. Нам надо начать делать позитивный развлекательный контент и все станет совершенно иначе». Н. сказала, что никакого отношения к этому иметь не будет и немедленно уволилась. Стала ли компания делать позитивный развлекательный контент и к чему это привело, Н. не знает.
• Н. говорит, что ее разрывает надвое: вот карта, вот на карте Россия. Физически есть страна, есть билеты, можно эти билеты взять и прилететь. А морально – впечатление, что никакой России больше не существует и ты отрываешь себя от нее насовсем.
• Н. была на программе “Маса”, где вместе учились ребята из России и Украины. Двадцать третьего февраля все прекрасно общались друг с другом. Двадцать четвертого ребята из России предложили своим соученикам поехать вместе на антивоенный митинг. Те отказались и до конца программы уже никогда не общались с россиянами.
• «Я потеряла отношения с очень многими людьми из за того, что сейчас происходит, только потому, что у меня есть красный паспорт,- говорит Н. - Но я совершенно не хочу свою русскость из себя насильно выкорчевывать. Я чувствую себя еврейкой и русской в равной степени и не собираюсь ничего с этим делать».
• Н. говорит, что ей гораздо легче от того, что в момент начала войны она была в Израиле: «Здесь у тебя солнце, море - и это с одной стороны неловко, а с другой стороны, тебе намного легче, чем людям, которые в этот момент находятся в России и чувствуют, что огромное количество совершенно незнакомых им людей их ненавидят только за то, что у них красный паспорт и они имели несчастье родиться в определенной стране. Я в голове проделываю маневр, я говорю себе: «Я еврейка и мой главный паспорт синий, израильский». Иначе я не знаю, как бы я справлялась.»
• «Сложно смотреть, как в израильских чатах одних и тех же людей мотает из стороны в сторону, -говорит Н. - То они пишут: «Нам очень стыдно за то, что мы из России, и за то, что мы мало сделали для того, чтобы предотвратить войну. Нам очень стыдно, что мы мало помогаем, мы хотели бы делать больше». А через несколько минут те же самые люди пишут: «Почему тем, кто из Украины, дают дотации на Х тысяч шекелей больше?» или «Почему им быстрее оформляют документы, чем нам?». Еще через несколько минут эти же люди опять пишут о том, как выходцев из Украины надо поддерживать и как важно во всем им помогать. «Как если бы, - говорит Н., - в голове у людей было разделение: есть те украинцы, которые там, в Украине - им ужасно, и плохо, и надо помогать. Но как только они садятся в самолет, летящий в Израиль, и оказываются здесь, это оказываются другие люди, с которыми мы боремся за ресурсы и с которыми мы имеем право сравнивать себя и узнавать, кому дали больше шекелей и у кого быстрее оформили документы».
• «С одной стороны, - говорит Н., - все посмеиваются над репатриантами из России: то им не хватает Яндекс-лавки, то им не хватает банка Тинькофф. Возникает впечатление, что я не имею права ни на что жаловаться в новой стране, потому что страна меня приняла. Но если мы будем всем довольны, мы ничего не сможем делать заново, ничего не сможем менять к лучшему. Если репатрианты ничего не смогут менять к лучшему, непонятно, какая польза от них будет государству».
• «Есть митинги, - говорит Н., - на которые я хожу и продолжу ходить - это митинги против войны и против российского вторжения в Украину. А есть митинги, на которые я не хожу и никогда не пойду. Это митинги напротив здания израильского правительства, которые требуют, чтобы Израиль делал больше для Украины. Я на них ходить не могу, потому что я благодарна этой стране за то, что она меня пустила, приняла и дала гражданство. И потому что я понимаю, в каком сложном положении Израиль находится».
• Н. была на официальной церемонии в день Памяти погибших, и говорит о том, что церемония очень впечатляет, как минимум, одним фактом: «Мы помним точную цифру погибших. Мы помним каждого человека, который пал за эту страну, - в отличие от России, которая скрывает свои потери и постоянно о них врет. Только ради этого стоит жить в Израиле, и мне абсолютно пофиг, есть здесь банк Тинькофф и Яндекс-лавка, или нет».
• «Я думаю, - говорит приехавший из России Н., - что будет какая-то финальная битва, в которой, я надеюсь, победит Украина. Что будет потом… Я думаю, что потом Россия окажется нищей и будет отрезана от всего остального мира долгое время. А потом Путин умрет, или будет дворцовый переворот, - словом, как-то это все закончится. Но для меня сейчас главное - чтобы в Украине перестали погибать люди. Что будет потом с Россией - не знаю. Мне очень жалко своих российских родственников и друзей, но важнее, чтобы в Украине перестали погибать невинные люди. Очень странно чувствовать, что проблемы твоей родной страны, твоих сограждан, твоих друзей становятся для тебя второстепенными по сравнению с проблемами Украины. Но получается, что так».
• «Для того, чтобы сейчас увидеть фотографии из Бучи, достаточно сделать нормальный поиск не в Яндексе, а в Гугле, или зайти на один-два телеграмм-канала». Люди, которые не хотят этого знать, приводят Н. в ужас, но в еще больший ужас ее приводят люди, которые все это сотворили. «Одна из причин, по которой я не хочу лететь в Россию - это нежелание ходить с этими людьми по одним улицам, когда они вернутся».
• «Для меня главная книга про Холокост - это Черная книга, - говорит Н. - Я заставляю себя сейчас ее перечитывать, чтобы вспомнить сцены про насилие, про убийства, чтобы вспомнить все, что там описывается. И вот я вижу, как все то же самое происходит сейчас в Украине, только делают это российские солдаты. Как при этом все могут молчать? Как можно знать, что это уже происходило один раз и при этом продолжать молчать? Это очень странно и очень жутко».
• Н. говорит, что ее отец отказывался отпускать ее в Израиль и отпустил только под клятву, что она вернется через полгода. Но совершенно понятно, что после двадцать четвертого февраля она не собирается возвращаться в Россию: с того самого дня они с отцом не разговаривали, потому что она предатель и враг народа. «Не ждешь от еврея что он будет антисемитом, ватником и ярым путинистом», - говорит Н. Н. воспитывали в понимании, что Сталин - это худший человек на свете, но теперь, когда через столько лет история повторяется, создается впечатление что никто этого не видит. Может быть дело в том, что ее отец не хочет чувствовать себя виноватым в происходящем.
• Когда Н. собралась уезжать в Израиль, выяснилось, что у отца там есть двоюродные братья и сестры. Н. захотела с ними связаться, но отец сказал, что «они не хотят нас знать и не хотят с нами общаться». Н. все-таки рискнула и вышла с ними на связь. Оказалось, что это прекрасные люди, которые были шокированы словами отца. Не то отец боялся что-то признавать в себе, не то боялся, что родственники начнут агитировать дочь за эмиграцию и репатриацию (а ее, конечно, не пришлось агитировать). Надо ли добавлять, что отец - совершенный путинист и считает, что где родился, там и пригодился и что надо оставаться в России, поддерживать Родину.
• Н. уезжала по отцовским еврейским документам. Отец был страшно против ее отъезда, потому что он поддерживает Путина. «Когда я спросила: «Неужели ты не чувствуешь своей связи с еврейским народом?», он сказал: «Как же мне ее чувствовать, я русский».
• Н. рассказывает, что из ее разговоров с репатриантами девяностых годов следует, что они все бросили ульпан, потому что пошли работать, - мыть полы и мыть посуду. У ее же мужа образовалась OCD на почве стресса, и он не может пойти в ульпан, потому что целыми днями моет дома полы и моет посуду.
• Н. рассказывает про то, что ее преподаватель боевых искусств, очень хороший человек, всегда от души, не по часам, работающий со своими учениками, внезапно опубликовал в инстаграме проклятия в адрес уехавших, с упоминаниями детей Донбасса, вопросами «где вы были восемь лет?» и всем остальным. Н. решила, что все-таки пойдет на очередной урок, пришла - и обнаружила что преподаватель сидит на окне, плачет и пьет «Ред булл», что ему совершенно не свойственно. Выяснилось, что она одна в спортивном зале, и Н. довольно здорово испугалась всего происходящего. Спросив у учителя, будет ли занятие, она выяснила, что занятие все-таки будет. Но, кроме Н., в зал пришла только еще одна ученица. Преподаватель действительно начал с ними заниматься, но вдруг остановился. «Если бы я мог, я бы тоже уехал, но я не могу, у меня жена работает на военном предприятии», - сказал он. Тогда Н. поняла, что его пост - какая-то крайняя форма отчаяния, с которой человек не может справиться, - видимо, ему представляется, среди прочего, что если не написать и не сказать чего-нибудь ужасного об отъезжающих, тебе будет еще тяжелее, чем если ты просто промолчишь.
• Перед самым отъездом Н. с мужем поехали попрощаться с бабушкой и дедушкой. Сели в такси в масках. Таксист внезапно сказал: «Можно снимать маски, Путин же всех вылечил от коронавируса». Они посмеялись, муж сказал: «Хоть что-то хорошее Путин сделал». Таксист резко повернулся к ним и спросил: «Как «хоть что-то хорошее»? Все же хорошо. Вот сейчас мы территорию расширим и будет прямо как раньше!». Дальше ехали молча. «А потом я подумала, - говорит Н. - Он столько ездит с незнакомыми людьми. Может быть, он такое на всякий случай говорит. Может быть, он боится, что сидящий с ним в такси человек - вообще провокатор».
• Н. на границе спросили: «А почему вы уезжаете, что-то случилось?»
• У израильской соседки Н. дочка того же возраста, что и у самой Н. Вместе водили детей на кружки, дети отлично играли друг с другом, все очень дружили и разговоры в основном крутились вокруг того, где купить детскую мембранную обувь. Наконец Н. впервые зашла к соседке домой и обнаружила, что на стене висит привезенный из Сибири портрет Сталина. С тех пор общение пошло гораздо труднее. Н. пересказала этот сюжет восьмидесятипятилетней бабушке. «Да ты не осуждай их особо, - сказала бабушка. - У людей могла быть трудная жизнь, работа нашлась только в Сибири. Может быть, они многим Сталину обязаны, мы же не знаем, как у этой семьи обстоятельства складывались».
• Н. пришла в гости накануне израильского дня Независимости, и ей тут же выдали в подарок израильский флаг. «Трудно представить себе другую страну, конечно, в которой тебе выдают в подарок флаг», - говорит Н. «Кроме США»,- добавляет другой мой собеседник. «Да, кроме США».
• Н. говорит, что, когда в юности читала про эмиграцию, очень остро чувствовала, что все эти люди больше никогда не увидят родной дом, и родные края, и все связанные с личной жизнью места. Почему-то последнее соображение задевало ее больше всего. Потом, когда она уехала сюда, в Израиль, она вдруг поняла, что если сейчас опустится железный занавес, то это может произойти лично с ней и с ее близкими: они никогда больше не вернутся в Петергоф и в «Жан-Жак», не увидят скамеечку, на которой имели место первые поцелуи, не увидят лестницу, которую когда-то сломал дедушка в питерском парадном. Это было очень больно, но она ругала себя: что ты позволяешь себе эмигрантские переживания, пока люди гибнут в Мариуполе. Но со временем, постепенно, это переживание нашло себе какое-то место внутри и свернулось там клубочком.
• Когда Н. только приехала в Израиль, она не знала, каким будет ее дальнейший путь: может быть, доведется пожить в Тбилиси, может быть, пожить в Ереване… Через несколько дней Н. почувствовала, что влюбилась в Израиль и в Тель-Авив и что всерьез думает здесь осесть. Это было очень странное переживание: как будто в жизни больше не будет новых глав. Раньше у Н. никогда не было чувства дома, чувства, что хочется где-то остаться. А теперь возникала сильная тревога: «Что же это, я не буду расти горизонтально, а буду расти корнями вглубь?» Такого опыта у Н. раньше не было, и каким он будет сейчас - совершенно непонятно.
• После переезда в Израиль у Н. были две недели, когда совершенно не было сил общаться с понаехавшими россиянами. Было чувство, что очень хочется жить простой израильской жизнью: работать в каком-нибудь местном стартапе, думать о том, что ты будешь есть на ланч, представлять себе, как будешь готовить шашлыки на День независимости и встречаться с каким-нибудь Коби, для которого, скорее всего, Россия и Украина – это почти одна страна. При этом Н. готова была общаться с украинцами и слушать любые их истории, сколь угодно травматичные. Но когда ее звали в гости и говорили: «Приходи, приехал еще кто-нибудь, очень оппозиционный», она говорила: «Нет, я больше все это не могу». А потом эти две недели закончились и все вернулось на круги своя.
• Н. говорит: «Я вдруг подумала, может отъезд - это предательство Родины? Но что-то такую Родину я с удовольствием предам».
• «Когда мне говорят: «Надо оставаться в России и бороться» - я не понимаю, с чем бороться, -говорит Н. - Это какое то аморфное чудище, у которого одну голову отрубишь - вылезет еще пятьсот. Когда по России ездят машины с надписью «Можем повторить», мне хочется спросить, что именно мы можем повторить - блокаду Ленинграда?»
• «Ядерная война? - говорит Н. – Я совершенно в это верю, я только надеюсь, что там все продано, или сгнило, или разворовано. И что когда он нажмет на кнопочку, оттуда просто ничего не вылетит».
• Знакомый Н. работает в Эрмитаже, написал антивоенный пост фейсбуке. На него написал донос его же коллега. «Я могу представить себе, когда дядя Ваня из котельной пишет донос… Но когда это пишет коллега по Эрмитажу - это представить себе очень тяжело», - говорит Н.
• «Я не знаю как должны проходить те самые суды, - говорит Н. - Но я хочу, чтобы все эти соловьевы, лавровы, патрушевы, медведевы сидели на скамейках, как нашкодившие школьники, и чтобы у каждого из них была на груди табличка: «Я убил».
• Сквозная тема: вся эта ситуация заставляет нас хотеть для других людей такого, что делает нас самих хуже.
• «Странно называть Израиль безопасной страной, - говорит Н. - Но для меня она безопасная потому, что я могу здесь говорить, что я хочу, и не должна стирать переписку в телеграмме, когда еду в аэропорт (а это очень ублюдочные ощущения, когда ты должен стирать свою переписку во время поездки в аэропорт; почему-то я чувствую себя говном, когда это происходит, а не те, кто вынуждает меня это делать)».
• Н. говорит о том, что не понимает, как общаться с украинцами, потому что неясно, что написать: «поддерживаю» или «извини» - это очень мелко по сравнению с тем что происходит у них в стране. «В первые дни, - говорит Н., - я написала всем украинским друзьям: «Я против войны и все мои друзья против войны», - и, конечно, чувствовала, что по сравнению с тем, что украинцы переживают, это не поддержка, а бессмысленные поглаживания по голове, а как поддержать по-настоящему и что сделать для них по-настоящему – совершенно непонятно.»
• «Где я была эти восемь лет, - говорит Н. - Восемь лет назад я уволилась с телевидения, с очень хорошей работы, когда сверху начали спускать методички и прокрымские материалы и требования ставить прокрымские сообщения. Все эти восемь лет я ходила на митинги, где было, мягко говоря, небезопасно. Все эти восемь лет я голосовала против Путина и делала все, что я могла делать. Если бы я могла убить Путина - это было бы морально невыносимо тяжело, и я далеко не уверена что это было бы правильное решение, но наверное, я бы смогла. Что еще я могла делать - мне совершенно непонятно.»
• «Я очень боюсь привыкнуть к происходящему, - говорит Н.- Поэтому с утра я смотрю новости и фотографии оттуда. Для того, чтобы не затупилось вот это чувство. Еще я живу в одной квартире с девочкой из Харькова, которая очень остро реагирует на все, что происходит: «Бомбят район, где я ходила в школу, бомбят район, где я жила!» А я про себя думаю, - говорит Н., - Спасибо, Аня, Спасибо, ты во мне этот гнев поддерживаешь, спасибо тебе, Аня!»
• «Когда ты в Москве, ты начинаешь по ночам просыпаться от звука каждой машины, - говорит Н., - потому что «воронки»-то в голове ездят, а к этому все идет.»
• «Ужасно, что на президента нет никакого влияния ни у кого, - говорит Н., - с президентом страны ведь совершенно ничего нельзя сделать. Должна быть у президентов какая-то учительская или президентская, где на педсовете тебя отчитывают и говорят а-та-та.»
• Н. говорит, что всегда хотела узнать, как ощущают себя люди, которые живут на фоне исторических событий. «Не хочу я этого знать теперь. Лучше бы был финансовый кризис или хотя бы дефолт, но только чтобы без убийств. Лучше никогда не знать, как ты себя чувствуешь в исторические времена, потому что ужасно ты себя чувствуешь, очень хуево ты себя чувствуешь.»
• «Все говорят о русофобии снаружи, а я больше всего боюсь своей внутренней русофобии, когда думаю о том, кто эти люди, которые так поступили в Буче, кто эти люди, которые отправляют тостеры своим женам, кто эти люди, которые возвращаются потом в Россию. Они ведь будут возвращаться к своим коллегам, к своим друзьям, к своим знакомым… Начинаешь видеть живых людей, которые все это творят. А потом знакомый тебе говорит, что вернулся в Москву девятого мая и за все время увидел одну машину с буквой Z, и та оказалась полицейской. С внутренней русофобией что делать?»
• Терапевтка Н. рассказывает, что ее клиентка объясняет, будто смотрит на то, как люди продолжают делать покупки, отмечать праздники, сидеть в кафе, - и чувствует, что окружающие гуляют свадьбу, а за столом сидит мертвая припудренная невеста. И что ты присутствуешь на этой свадьбе и пытаешься понять, что происходит, но это выше твоего понимания и выше твоих сил.
• Психотерапевт Н. говорит, что психически адекватные люди сейчас в роли городских сумасшедших. Потому что норма – это, что разделяет большинство, а большинство находится в таком состоянии, по которому невозможно калиброваться.
• «Сейчас происходит принудительное лечение нарциссической грандиозности в массовом порядке, - говорит психиатр Н. – «Я сумел построить жизнь, я сумел дать детям будущее, я сумел то, я сумел все» - а вся эта история тебя сейчас шмяк по носу в одну секунду: ничего ты не сумел, ты тварь дрожащая.»
• «Я знаю, - говорит Н., - что, когда Чуковский писал детские стихи, он писал про Сталина, но сейчас это становится душераздирающим: каждый день поешь со слезами на глазах: «Солнце по небу гуляло и за тучку забежало» и думаешь: «Суки, как же они так.»
• Психолог Н. говорит, что чувствует и стыд, и вину, а коллеги говорят: «Стыд чувствуй, а вину не надо.»
• Н. Психотерапевт, - и она рассказывает, что в первый месяц войны у нее было своего рода расщепление. Как частному лицу ей хотелось сказать каждому: «Иди, смотри, не укрывайся, не прячься от того, что сейчас происходит», а как терапевт она должна была говорить клиентам: «Не скролльте новости так много, отвлекайтесь на собственную жизнь, занимайтесь своими хобби» - и так далее. Только в последнее время эти два вектора стали совмещаться у нее внутри и обрастать некоторым объемом, потому что для этого нужна была какая-то дистанция, нужно было, чтобы что-то произошло в ней самой, чтобы что-то начало устаканиваться, чтобы эти два намерения можно было совместить. Нужно было время для адаптации психики.
• Четырехлетняя девочка Н. пошла в Израиле в детский сад. В первый день она принесла поделку, которая изображала исход евреев из Египта: в садике ей объяснили эту историю, и она с ней очень идентифицировалась (и объяснила родителям, что никто не должен указывать евреям, как им жить). На следующий день она принесла домой пальчиковую поделку «Десять казней египетских». И тут родители Н. смекнули, где на самом деле ведется «пропаганда» с младых ногтей.
• «Столько было воспоминаний детских. Все это было такое хорошее, такое правильное. Хочется сейчас на все это опираться, как никогда. Твердо на этом стоять. А вместо этого во всем этом тонешь». - «Почему тонешь?» - «Тоска».
• Н. перед отъездом собрала в кафе маминых подружек, всем им было за восемьдесят пять. Сидели во вкусном грузинском месте, ели вкусную еду, вспоминали маму и смешные истории из маминой жизни. Подруги всё сетовали, что она одна у них девочка, у всех остальных сыновья, а сыновья не умеют собирать маминых подружек. Потом Н. съездила попрощаться со старой дачей, посидела там за столом со скатертью, за которой завтракала еще маленькая. И вдруг поняла людей, уезжавших в Израиль по-настоящему навсегда в семидесятые годы: поняла, как они отрывали от себя куски своей прошлой жизни.
• Сквозная тема в разговорах: надо уехать из России хотя бы потому, что извне России можно будет помогать Украине, а изнутри России уже почти ничего нельзя сделать. Одна моя собеседница, сказала, что если у нее будет израильская карточка, с нее можно будет, по крайней мере, нормально делать переводы в Украину
• «Кто бы мог подумать, что в одном человеке столько страхов, - говорит Н. - Я всегда думала, что почти ничего не боюсь, а тут вдруг все краники пооткрывались. Страшно, что отберут дом, страшно, что будет с дочерью, страшно, что начнут болеть и умирать собаки, страшно, что развалится все, что я годами строила на работе. Из чего же, из чего же, из чего же сделана наша девчонка? Оказывается, примерно из ужаса».
• Ивритоязычный хозяин квартиры спросил Н. с соседкой, как они относятся к происходящему в России. Не то чтобы настороженно, но не без интереса. Н. сказала, что у Путина просто хуй короткий. Хозяин квартиры очень обрадовался и подбросил их до антипутинского митинга на своей машине, сказав, что сам он старенький, а то бы тоже пошел.
• Н. друзья подписали на несколько чатиков, где тусят некоторые релоцированные высокопрофессиональные айтишники. «То им не хватает разных сортов кофе, то все немодные, то ужасные интерьеры, то банковское приложение на английском. И вообще надо ехать в Лондон. И я вдруг стою и думаю: как я оказалась человеком, который упер руки в бока и возмущается таким подходом? Когда я приехала сюда несколько лет назад, мне все говорили: да что тебя банковское приложение не устраивает, зачем тебе перевод на английский? Вот выучи иврит - тебе сразу станет удобно. А теперь значит, этот возмущенный человек - я. Как со мной это случилось, как это произошло? И первое, о чем я думаю: я очень благодарна Израилю за то, что он помог мне отрастить израильскую идентичность и что я себя больше не ассоциирую с Россией. Хватит уже».
• «Я была в стране год, когда начала хорошо понимать иврит на слух, - говорит Н. - И любила слушать в автобусе разговоры людей. Какой-то дядя на заднем сиденье бесился со своими племянниками. Они шутили, развлекались, и к ним повернулась женщина и сказала: «Ты лучший дядя на свете, - можно, я тебе своих детей сдам?» Вот из-за этого здесь складывается та атмосфера, в которой любовь порождает любовь».
• Когда Н. только приехала, были массированные обстрелы Тель-Авива. Ее кузина жила здесь с подросткового возраста. У Н. после обстрелов был тяжелый ПТСР, потому что было очень страшно. А кузину бесило, что она не могла нормально печь булочки. Каждый раз во время обстрела булочки надо было вынимать, а плиту выключать на какое-то время. Надо ли говорить, что Н. с кузиной понимали друг друга довольно вчуже.
• «Как человек с тревожным расстройством я чувствую себя прекрасно. Лучше всех, - говорит Н. - Потому что всю жизнь ты ждешь, что случится что-нибудь ужасное, и когда оно наконец случается, ты, во-первых, можешь испытывать облегчение, во-вторых, чувствовать, что ты же был прав: вот оно произошло. А в-третьих, ты наконец знаешь, что делать».
• Н. говорит, что в первые дни войны ей снились кошмары про ядерный врыв. Но самый странный сон был, когда ей снилось, что во сне металлический голос повторяет позывные воздушной тревоги: «Цева адом. Цева адом.» И она хваталась за телефон, и видела, что воздушная тревога действительно была, но не в Израиле, а в Киеве
• Н. рассказывает, что одновременно понимала и не понимала, что уезжает насовсем. Что-то в ней говорило, что вещей надо взять совсем немного, потому что она оставляет Россию как бы на месяц-три. А что-то заставляло сказать подруге, что не надо дарить стакан для кофе, потому что она больше не воспользуется своими вещами никогда. Что-то заставляло поехать обнять маму, а что-то не давало попрощаться с мамой, как следует, - и так было всю дорогу. «Наверное, - говорит Н., - я стану эмигрантом уже когда доберусь до Штатов и у меня там будет жопка в тепле».
• «Сначала, - говорит Н., - у меня была проблема с вот этим принятием коллективного чувства вины. А сейчас мы сидим в кафе и говорим об этом, и я ем такой прекрасный сэндвич и имею право свободно говорить все, что считаю нужным, и могу даже подписать эту записку своим именем. Или выйти на площадь и протестовать так, как мне кажется правильным. И пусть я виновата в том, что это нельзя сделать в России, я вернусь не раньше, чем за эти самые слова меня не схватят в аэропорту».
• Едва приехав в Израиль, Н. отказалась пойти на митинг (потому что митинг был одновременно «против войны» и «против России», а это конкретная формулировка ее совершенно не устраивала). Но при этом Н. наблюдала митинг со стороны: собрались люди на набережной, прошли по улицам, взяли плакаты и лимонад. Дошли туда, куда считали нужным дойти, и спокойно разошлись. Это было так дико, что Н. подумала: «Хорошо, что вы можете это делать. Хорошо, что вы озвучиваете голоса тех, кто остался в России. Но тогда и позиционируйте это именно так. А не говорите о том, что те, кто остался, делает недостаточно».
• Н. говорит, что здесь, в Израиле, с ней часто заговаривают в кафе. Например, незнакомый человек спросил ее, узнав что она из России: «Как оно там?» - и вдруг Н. поняла, что не знает, как оно там, потому что события сменяются со страшной скоростью, а со времени ее отъезда прошло полтора месяца. И эта страшная скорость - сама по себе, конечно, признак каких-то катастрофических времен.
• «Сегодня государство в России лишает веры, убивает надежду и искажает любовь», - говорит Н. Почти все ее знакомые остались в России, и те, кто остался, по ее мнению, замыкаются в семье, в узком кругу близких, потому что как раз там вера, надежда и любовь остались нетронутыми.
• «Иногда слушаешь, как новые израильтяне обсуждают, где долго ждали очереди, где медленно оформляли бумажку, где дали мало денег на квартиру, а ты и думаешь: «Ребята, камон! Из всех эмигрантов на свете израильские эмигранты самые привилегированные», - говорит Н.
• Н. поехала навестить маму в город Тверь, на автобусе. Стоя перед дверью, она впервые увидела надпись «За Россию, за победу!» и, когда, выходила из автобуса, хотела сфотографировать эту наклейку (еще подумала: «Вот же какой-то вандал наклеил, какой кошмар!») Но когда автобус начал двигаться, она увидела, что эти наклейки есть на каждой автобусной двери. Сначала у Н. случился эмоциональный шквал, а потом в голове возник план: выключить эмоции, обнять маму, обнять папу, вылечить зуб, сесть на самолет и улететь.
• «Путин приезжал в Женеву прошлым летом, - и президент Швейцарии с ним целовался, и обнимался, и говорил по-немецки, потому что Путин говорит по-немецки. А теперь я виновата в том, что мало митинговала в Москве, и все это допустила!» - говорит Н. с досадой.
• «ЕС продолжает покупать нефть и газ, а русским нерезидентам заблокировали счета, так что я не могу взять ипотеку под свою зарплату, - говорит Н. - Вот это молодцы! Вот это просто офигеть! На мои налоги, значит, ведется война, а не на деньги от газа и нефти, которые вы покупаете».
• Издатель Н. говорит, что свое издательство не будет закрывать и будет продолжать выпускать детские книжки, потому что кто-то должен печь хлеб в оккупированном Париже в тысяча девятьсот сорок втором году.
• Н. говорит: «Я в Европе сидела в баре отеля двадцать шестого февраля и какому-то шведу рассказывала, что войны не будет. Надо же, приводила много аргументов. Ты, казалось бы, постоянно ездишь в Россию, постоянно читаешь про Россию, потребляешь новости на русском языке… Говорили же нам, что в Германии был тридцать четвертый год, и тридцать пятый год, и тридцать шестой год, когда не какие-нибудь дураки ничего не видели. И я ничего не видела. Издавала книжки-хуишки и все пропустила. Как можно было все пропустить? Да сеяла разумное, доброе, вечное, как дура».
• «Самое обидное, - говорит Н., - что все, что мы в этом своем образовании двадцать лет делали, теперь пошло коту под хвост. Получается, как в браке: «Я тебе двадцать лет своей жизни отдала, а ты в - ну сколько там Путину лет - завел себе любовницу». Мы не сидели на нефтяной трубе. А все это книгоиздание, вся эта гуманитарная культура, - кому теперь это все нужно…»
• «Мы так привыкли думать, сидя в Москве, что людей из Москвы теперь, с началом войны, все ненавидят, - говорит Н., - что, когда мы пришли в отдел абсорбции в Тель-Авиве и сказали: «Мы люди из Москвы», а нам ответили: «Здравствуйте, мы вам рады, люди из Москвы», я разрыдалась.
• В министерстве абсорбции среднеизраильского города чиновница в частной беседе объяснила Н., что они очень рады этой репатриации из России: приезжают образованные, умные, целеустремленные люди. Кто бы мог знать, говорит Н., что однажды оказаться евреем будет привилегией: живешь в полуантисемитском окружении (Н. из небольшого города), всегда знаешь, что еврей - это то, за что тебя могут пнуть, и вдруг оказывается: - «Здравствуйте, мы вам рады, люди из Москвы», и вдруг оказывается - «образованные, умные, целеустремленные».
• Сквозная тема в разговорах - тема огромной благодарности государству. Страшно поверить, что тебе просто так, ни за что, - за то, что ты родился таким, как родился, - дали возможность жить в другой стране, дали место, дали паспорт. Н. говорит: «Война закончится, Украина победит, а умение ориентироваться на внутреннее нравственное чувство останется, и это хорошо».
• У Н. собака со сложным характером. В какой-то момент пришлось отвести ее к зоопсихологу и собаке прописали «Атаракс», по полтаблетки. «И вот, - говорит Н.,- после начала войны рецепт на «Атаракс» очень даже пригодился всем моим подружкам».
• «Я завела любовника, - говорит Н., - во-первых, для того, чтобы ебаться, а во-вторых - для того, чтобы в случае ядерной войны меня спасало больше людей».
• Сквозная тема в разговорах: возвращение an mass приватных дневников. Потому что сегодня очень много такого, что раньше шло в соцсети, а теперь это неприлично писать, высказывать, выкладывать, потому что все должно быть посвящено войне. Но привычка фиксировать моменты личной жизни сохранилась. Дай бог, чтобы мы действительно в какой-то момент получили много примеров автобиографического письма из этого периода.
• Н. говорит: «Мы искупались в море до получения израильского паспорта и после получения израильского паспорта. Это совершенно разное море».
• «Я не чувствую себя в чужом месте, - говорит Н., - только надписи все незнакомые.»
• Н. говорит: «Я как будто оказался дома, только я не помню этот дом. И здесь все иначе, чем должно быть.»
• «Довольно все равно, куда ехать, - говорит Н., - нас нигде не ждут». «Нигде не ждут, но здесь привечают», - подхватывает другой мой собеседник.
• «Вся эта потерянность, растерянность эмигрантская, - говорит Н., - это все очень больно, но на фоне Мариуполя совершенно неуместно.»